– Открывай, Глод! Здесь не так уж жарко!

Ратинье потер себе грудь, где как бешеное билось сердце, поднялся, стал натягивать панталоны, попал правой ногой в левую штанину. Его била дрожь, хотя был он во фланелевом жилете и кальсонах. Он повернул ключ, и в комнату вошла Франсина, само собой разумеется, хорошенькая, как в свои двадцать лет, потому что ей и было двадцать...

– Да не может этого быть, - заикаясь, пробормотал Глод, запирая дверь, силком перенесенный на пятьдесят лет назад. В оцепенении он не спускал с Франсины глаз. Видел он ее в последний раз в гробу, застывшую, старую, иссохшую от болезни, а сейчас перед ним стояла совсем новая женщина, волнующая, молодая, свежая, другими словами, та, которую он полюбил. Франсина тоже глядела на него. Он-то не слишком изменился. Они не осмеливались вступить в разговор, подавленные необычайностью переживаемых минут. Машинально Франсина села как раз на то место возле плиты, где она обычно сидела.

– Ну вот она я, - растерянно повторила воскресшая из мертвых.

– Вижу...

– Ты не очень испугался?..

– Никак не могу поверить, что ты здесь, ты говоришь...

– Лучше и не стараться понять, что к чему, а то еще ум за разум зайдет.

В конце концов она подумала про себя, что выглядит он не таким уж испуганным или оглушенным ее появлением, что полагалось бы ему сильнее испугаться, что принял он все это нормально и что по таким пустякам его удар не хватит. Но если не считать того, что он выпивал и сапожничал, всю свою жизнь он прожил без забот, без хлопот, совсем как комнатный цветок. Не следует с него много спрашивать. У него и воображения никогда не было. Однако сейчас он ел ее глазами и сказал даже что-то уж совсем необыкновенное:

– До чего же ты красивая, Франсина! А я и забыл совсем, что ты была такая красивая!..

Эти глупые слова причинили ей боль, и она пожала плечами. Стало быть, он по-прежнему пьет запоем, даже заговариваться начал.

– Не смейся надо мной, Глод, нехорошо издеваться над теми, кто пришел, откуда пришла я, до сих пор опомниться не могу.

Тут Глод догадался, что она и представления не имеет о своей теперешней внешности. Он улыбнулся, предвкушая, какой это будет для нее сюрприз. И, сняв со стены зеркало, перед которым брился, протянул ей.

– Держи, Франсина! А ну-ка посмотри, какая ты хорошенькая!

Испустив душераздирающий крик, Франсина разом утратила свежий румянец. Зеркало задрожало в ее судорожно сжатых руках. Бледная, как покойница, каковой, в сущности, она и была, Франсина, трепеща всем телом, разглядывала эту белокурую девушку, каковой она тоже была давным-давно, когда-то в бездне времен. На сей раз это было уже слишком для нее. Она потеряла сознание, и зеркало спаслось только потому, что упало на шлепанец Глода и не разбилось на мелкие кусочки, суля семь лет несчастий. Франсина соскользнула со стула на пол, покрывало ее распахнулось, и Ратинье заметил, что грудь ее тоже воскресла, тоже стала совсем как у молодой.

– Франсина, Франсина!
– завопил он.
– Уксусу! Где уксус, черт бы его побрал?

Он поднял Франсину, снова опустил ее на пол, а сам бросился к буфету, схватил там бутылку уксуса, натер им виски своей жены, вернее, своей невесты.

– Эй, мать!
– бормотал он.
– Сейчас помирать не время!

Диковина, оказывается, понял, что возвращение шестидесятилетней Франсины произведет в округе слишком большой переполох и вызовет слишком много толков. Поэтому-то он и предложил Глоду воскресить его двадцатилетнюю супругу такой, какой изображена она была на фотографии, снятой в день свадьбы. Таким образом, молодая женщина могла сойти в глазах людей за внучатую племянницу Глода или за какую-нибудь еще родственницу, приехавшую из города присматривать за стариком. Это предложение соблазнило Ратинье, раз воскрешение усопшей не посеет паники во всем департаменте, даже Бомбастого не поставит в тупик.

– Эй, мать!

Щеки Франсины порозовели, и ее супруг сообразил, что будет не слишком-то галантно называть "матерью" эту аппетитную блондиночку. Поэтому он поспешил исправить свою бестактность:

– Франсина, крошка моя! Тебе лучше?

Франсина подняла веки, быстро прикрыла себе грудь концом пледа и взглянула на Глода. Она вздохнула. Да, это уж слишком, вот так перескакивать от чуда к чуду. Мало того, что она уже не покойница, вдобавок ей двадцать лег, и эти двадцать лет неслись по ее жилкам со скоростью рысака. Только теперь она поняла, откуда взялась у нее такая прыть тогда, на поле. Радость затопила ее, и она улыбнулась, не видя склонившегося над ней седоволосого старикашку, от которого разило вином. Вдруг ее повело. Не может быть, чтобы она вышла замуж за этого прадедушку. И она невольно отшатнулась.

От Ратинье не укрылся ее жест.

– Что с тобой, Франсина? Это же я, Глод! Ты меня не узнала, что ли?

Франсина испуганно пробормотала:

– Узнала... Но какой же ты старый! Глод деланно рассмеялся:

– Да уж постарше тебя!

– И очень жаль.

– Я тут ни при чем...

– Тем хуже...

Она схватила зеркало, ошеломленно уставилась на свое отражение, чувствуя, как ширится в душе какое-то ни на что не похожее счастье, ощущая биение молодой и хмельной крови в каждой своей жилочке. Воскреснуть из мертвых - это уж само по себе неплохо, но вернуться на землю, зная, что перед тобой вся жизнь, - это так прекрасно, что она заплакала от радости.

– Ненадо плакать, Франсина!

– Верно! Но я так счастлива!..

– Я тоже. Ведь я же тебе говорил, что ты красивая.

– Да, я красивая! Очень красивая! Даже лучше, чем на фотографии. Я уж совсем забыла, какой я раньше была, только карточка и напомнила. Ах, Глод, как чудесно, когда тебе двадцать лет, как чудесно быть красивой!

– Да, Франсина, - смущенно прошептал Ратинье, - надо полагать, это не так уж неприятно...

Франсина вскочила, смеясь, закружилась по комнате - совсем как дурочка, подумалось Глоду. Она тряхнула своими белокурыми кудрями, потрогала закутанные в плед груди и пришла в восторг, вспомнив, что еще не рожала детей. Сияя от счастья, она воскликнула: