– Дочек, дочек из дома не выпускайте, - веселились другие, - козлы прутся!

– Берегитесь!
– кричал через поле сосед соседу.
– Индейцы вышли на военную тропу.

Наши друзья поравнялись с лугом, его обносил оградой Жан-Мари Рубьо с помощью своего сына Антуана.

– Приветик, Жан-Мари, - бросил Шерасс, а Глод тем временем отвернулся и, не скрываясь, уставился в противоположную сторону.

– Приветик, Сизисс, - ответил Жан-Мари. Прошли еще несколько шагов, и Бомбастый обратился к своему спутнику:

– Почему это ты, Глод, уже и с Жаном-Мари бросил разговаривать?

– Да как-то с годами разучился. Я и без болтовни все, что надо, знаю, а разговоров мне и с тобой хватает. Ну вот ты с ним заговорил, а что, тебе лучше от этого стало?

Шерасс ответил не сразу.

– Да ей-богу, не знаю, - признался он наконец.
– А все-таки нужно с людьми разговаривать... Представь, мы бы с тобой не разговаривали...

– Ну мы - это совсем другое дело. Тогда бы нам плохо пришлось, ведь мы с тобой соседи.

Бомбастый снова задумался, потом пробормотал:

– Что верно, то верно. Это дело совсем другое. И потом у нас свинья общая.

– Видишь!
– торжествующе заключил Ратинье. Когда они отошли, Жан-Мари с Антуаном решили передохнуть.

– Даже смотреть жалко на этих двух бедолаг, - вздохнул отец.

– Да почему? Они еще совсем свеженькие.

– Свеженькие-то свеженькие, покуда их паразиты окончательно не одолеют. Если в доме нет женщины, там только и есть чистого, что грязные рубахи. А что они едят-то? Капустный суп, сало, бифштекса и в глаза не видят - напьются и хлоп на пол, а в один прекрасный день и вовсе не подымутся. А уж Глод - последний злыдень.

– И в самом деле, почему это ты с ним не разговариваешь? Жан-Мари не спеша вытер платком мокрую от пота шею, потом буркнул:

– Это уж наше дело.

Чуть подальше Глоду с Бомбастым пришлось проходить мимо домика Амели Пуланжар, которая в качестве официально признанной местной тихопомешанной палец о палец не ударяла и только подвивала себе локоны. Так как все ее выходки были, по существу, безобидны, сыновья держали мать дома. Хотя по утрам она и пыталась электрической зажигалкой растапливать центральное отопление, зато умела очистить парочку морковок и картофелин и бросить их в суп. Когда она бралась вытаскивать из собачьей шерсти репьи, пес рычал и все шло своим чередом.

Амели всегда ходила в черном на манер всех старых жительниц Бурбонне, в национальном костюме, который она ни к селу ни к городу старалась оживить, нацепляя на голову розовый капор, который выудила в каком-то сундуке. Завидев наших дружков и приняв их за двух развеселых новобранцев, старуха радостно воздела к небу руки.

– Недоставало нам еще на эту полоумную нарваться, - проворчал Глод. Таким образинам лучше всего смирительная рубашка подходит, верно ведь?

– Дружок мой Глод, - запищала старуха.
– Дорогой мой Глод! Иди, я тебя поцелую!

Уязвленный в своем самолюбии, Глод легонько отпихнул ее ладонью.

– Нет уж, старуха, не взыщи, поцелуев не будет!
– И добавил, грубо хлопнув себя по ягодицам: - Если тебе так уж приспичило говядину целовать, целуй сюда!

Блаженненькая фыркнула, запустив палец себе в нос:

– Ты всегда был, миленький Глод, ужасным нахалом! Когда же ты умаразума наберешься? Иди в армию, там тебя быстро обратают!

– Верно, Амели, верно. Через два месяца мне призываться. Вдруг она, вся даже покраснев от смущения, пискнула:

– Господи, да я же ничего тебя о Франсине не спросила! Ну как она там, моя раскрасавица?

– Хорошо, очень даже хорошо.

– Тем лучше, тем лучше! Скажи, что я завтра зайду к ней и принесу торт, хочу поздравить с двадцатилетием!

– Непременно скажу.

Они ускорили шаг, так что Амели с ее одышкой пришлось, хочешь не хочешь, выпустить свою добычу. Желая утешиться, она подхватила кончиками пальцев свои многочисленные юбки и стала отплясывать польку; от этих ее маневров в ужасе взлетели с яблони две вороны.

С самой зари Ван-Шлембруки замешивали бетон, гасили известь, суетились вокруг своего амбара, как муравьи в банке с вареньем. С верхней ступеньки лестницы Ван-Шлембрук окликнул жену, двух своих сыновей четырнадцати и пятнадцати лет, двух своих дочек десяти и двенадцати лет.

– К нам идут мсье Ратинье и мсье Шерасс! Будьте с ними повежливее, пусть не говорят потом, что бельгийцы дикари. И не упоминайте о велосипедных гонках Париж-Рубе, где мы каждый год побеждаем. Французы ужасные шовинисты, и это будет им неприятно.