— Сим знаком оборони нас, — прошептал банту.

Лейфу захотелось повторить эти слова за ним. Он открыл рот для очередного вопроса, но кто-то попытался засунуть ему в горло нечто длинное, тонкое и металлическое. Лейф невольно сомкнул челюсти, чуть не сломав зуб, едва не выплюнул инородное тело, но сообразил, что это его собственный фонарик. Кто-то мерзко хихикнул.

Несмотря на предупреждающий вопль Крю, Лейф включил фонарь.

И тут же пожалел об этом.

Из мрака выступила Алла Даннто.

Не та, что лежала в палате 113.

Женщина, которую он вскрыл. Женщина из морга. После того, как над ней поработал нож.

Лейф вскрикнул раз, потом прикусил губу с такой силой, что во рту надолго остался, не желая уходить, соленый вкус крови. Рука хирурга дрожала, и конус света колыхался, выхватывая из мрака поднятый, точно снятая с апельсина шкурка, скальп, распахнутые грудь и живот.

— Что это? — прохрипел он.

Паника сменилась яростью.

— Старайся. — Банту взял его за руку. — Смотри не на нее, смотри насквозь.

Лейф не понял, о чем идет речь, но добросовестно попытался переиграть эту тварь в гляделки. Это казалось почти невозможным; призрак Аллы вызывал ужас и тошноту, словно олицетворение совести. Но прилив гнева помог Лейфу. Он не мог избавиться от мысли, что банту жестоко разыгрывает его, хотя рассудок подсказывал, что подобный спектакль был не только невозможен — Крю не мог заранее выяснить, каким путем им придется бежать, — но совершенно бессмыслен.

И эта тварь — настоящая.

Лейф шагнул к страшному призраку, не сводя с него луча света. Очертания Аллы поблекли, смазались, растаяли. На мгновение взгляд Лейфа проник за камуфляж, нащупав за ним лицо мужчины, очень похожего на Джима Крю — очень бледного, толстогубого, с широкими ноздрями и горбинкой. Из, полуоткрытого рта текла слюна, глаза были плотно закрыты, словно свет терзал их.

— Хватит, — предупредил Джим Крю. — Не зли его! Просто отойди. Он не причинит нам вреда — если ты выключишь свет.

Врачу отчаянно не хотелось выключать фонарь — в темноте он ощущал себя беспомощным перед этим созданием, которое двигалось в вечной ночи катакомб так же уверенно, как он, Лейф, — по улице днем. Но его спутник говорил так уверенно и напряженно, что Лейф подчинился.

— Ох! — вздохнул Джим. — Пошли. Он не осмелится ползти за нами.

Его рука нащупала пальцы Лейфа, потянула, и тот, сжимаясь в ожидании пронзающего спину ножа, позволил провести себя по осыпающимся ступеням. Он считал их и на пятисотой ступеньке, когда ощущение чужого присутствия за спиной исчезло, осмелился заявить:

— Крю, я никуда не пойду, пока вы мне не скажете, что это за чертовщина. Эта тварь меня едва не достала! Мне уже показалось, что она на меня и охотилась.

— А вы не слишком струсили, — усмехнулся банту. — Ладно. Что видели вы, я догадался по брошенным вами словам. Что видел я, вы не узнаете — иначе вы испугались бы всерьез.

Помните, утром, когда вы отвергли нашу мольбу и отвернулись, то услышали голос?

— Quo vadis? Камо грядеши?

— Так мы и подумали, — произнес африканец. — Хотя в таких вещах никогда нельзя быть уверенным. Наша сила — не телепатия в обычном смысле слова. Мы четверо призвали наше общее чувство, сумму наших сознаний, ощущения тел, и, сосредоточившись, передали вам.

Вы могли и не воспринять сигнала. Ваше тело могло отвергнуть его, и вы даже не заметили бы ничего. Можно сказать, что ваша «антенна» могла быть втянута, как это часто случается. Но вы смогли ощутить нас, наше... чувство.

Мы не передаем слов — отдельных звуков, слепленных в смыслы, нанизанных на мнимые правила. Нет, мы передали себя, горящее в нас отчаяние. Оно перелопатило ваше подсознание в поисках того символа, что ближе всего подходил бы нашему чувству — и на поверхность всплыло «Quo vadis».

Мы не говорили с вами — вы сами подобрали слова, ваши слова, потому что привыкли пользоваться лишь ими, вы сами нашли нужный символ. Будь на вашем месте другой человек, незнакомый с этой легендой, изменились бы и слова. Понимаете?

Лейф кивнул, хотя Джим Крю и не мог увидеть его в темноте (или мог?).

— Вы оглушили меня своей скорбью.

— Да, хотя мы не могли поддерживать эту скорбь долго — в вас почти нет ее семян. Кроме того, Мопа, тот, кто рассмеялся, нарушил нашу связь.

— Вы — та машина! — воскликнул Лейф.