— А ты кто такой? — неуверенно, но еще пытается храбриться он.

Но это даже смешно — Стас на голову его выше и настолько же шире в плечах. У него один кулак такой, что смотреть страшно. И моей маленькой кровожадной девочке хочется увидеть, как этот кулак расквасит нос моему не по делу разбушевавшемуся прошлому.

— А я ее охрана, чудила, — спокойно, но все тем же полурыком, отвечает Стас.

— Мы просто разговаривали, — пытается выехать Призрак.

Великан лишь немного поворачивает голову в мою сторону, но уверена, что Призрака он тоже ни на секунду не выпускает из поля зрения. Видимо, чтобы не пропустить удар. Хотя это было бы смешно, учитывая их и очень-очень разные весовые категории.

В глубине души, мне всегда хотелось, чтобы кто-то начистил Диме физиономию.

Да, очень по-женски нерациональное желание, но хотелось.

— Все в порядке, Маш?

— Думаю, теперь да.

Ну не просить же его, в самом деле, устроить мордобой почти что на центральном проспекте Москвы.

Стас кивает, подбадривающе мне подмигивает и теперь уже всем корпусом поворачивается к Призраку. Тот предпринимает еще одну попытку отступить, но на этот раз его останавливает пятерня Великана, которой он хватает Призрака за грудки и без всяких проблем подтягивает к себе, словно марионетку.

— Значит так, борцун со слабыми женщинами. — Великан еще немного тянет Призрака верх, и тот начинает багроветь, потому что горло свитера сильно натягивается вокруг его порядком потолстевшей шеи. — Еще раз доведешь мою женщину до ее расстроенных глаз — я из твоих яиц такой омлет отгрохаю, что будешь жрать, давиться и благодарить. Все понял?

На минуту мне даже мерещиться, будто Призрак выжил из ума и собирается замахнуться, чтобы дать сдачи, но он просто вскидывает и тут ж опускает руки, одновременно еле заметно кивая.

— Молодец. — Стас как будто собирается его отпустить, но потом…

Просто очень быстро, скорее, с молниеносностью выпада змеи, вкидывает руку и одним точным ударом таранит Призраку нос. Хруст сломанной переносицы для меня почти как сладкая музыка. Ну могу я, в конце концов, порадоваться, что это что-то из моего прошлого получило по щам?

Призрак дико воет и, пятясь назад на слабых ногах, обеими руками зажимает нос.

Кровь хлещет через пальцы, в глазах, прости господи, слезы.

Я знаю, что это больно — однажды в старшей школе на уроке волейбола получила мячом в лицо, и недели две ходила с опухшей синей физиономией. Но я тогда точно не плакала, ни слезы не проронила.

Несколько минут мы просто стоим на тротуаре, глядя как Призрак, пыхтя, забирается в машину. Кстати, куртка-то у него дорогая, а машина — старая, хуже предыдущей.

— Это вообще кто? — Стас поворачивается ко мне, и я быстро протягиваю ему влажную салфетку — после появления Дашки, они у меня везде, на всякий случай. — Зачем? — не понимает он.

— У тебя кровь на… ну… — тычу пальцем на его кулак.

— Да ты что, Отвертка, это не мое — это сопли того ущербного.

— Точно? — Я все-таки беру его руку, и сама тщательно стираю пару красных разводов. В самом деле — с костяшками Великана все в порядке. Даже немного стыдно, что подумала о нем такую ерунду. — Прости, не хотела зацепить твое мужское достоинство. Это у меня комплекс мамочки-наседки, и вообще…

Он не дает мне закончить — точно так же, как минуту назад Призрака, сжимает пальцы на моем воротнике шубы, и мягко тянет на себя, буквально вынуждая стать на носочки.

— За тобой, Отвертка, глаз да глаз нужен — отвернуться не успел, а уже какие-то кобели кастрированные яйца вокруг натирают.

— Что? — бормочу я. — Ты в своем уме?

— Не уверен, — искренне хмурится он, и очень грубо, сильно, безапелляционно, закрывает мне рот поцелуем.

Я отвыкла от поцелуев настолько сильно, что, наверное, в эту минуту Стас чувствует лишь отвращение от моих деревянных губ и намертво прилипшего к нёбу языка.

Мне нравится его грубость.

Боже, так нравится, что нет сил сопротивляться и даже оттолкнуть.

Руки беспомощно болтаются вдоль тела, и я чувству, как к кончикам пальцев приливает странное покалывающее тепло.

У него жесткие губы.

Настойчивые, нахальные, подчиняющие.

Абсолютно мужские, на двести процентов мужские. «Я сказал, что я так хочу», — говорит этот поцелуй, и мне хочется подчиниться. Просто чтобы вспомнить, что я все-еще женщина. Живая. И в моих венах — кровь, а не пепел.