Я села на кровать и стала думать о том, что сказала Бетти. Несмотря на то что меня в ней многое раздражало, она была хорошим врачом и давно работала в Африке – судя по ее рассказам, чуть ли не с начала прошлого века. Слухи слухами, но если логично рассуждать – выводы неутешительные. Впервые за несколько лет в Кефти прошли дожди. В Африке, по жестокой иронии, сильные дожди после засухи создают идеальные условия для размножения саранчи. И полчища саранчи действительно могли передвигаться с огромной скоростью. Нашествие саранчи в период сбора урожая – хуже, чем война. Беженцы хлыну т моментально, в несметных количествах.

Я встала, взяла папку и стала просматривать документы. Мы пытались установить в Кефти систему раннего оповещения, но безуспешно – въезд в Кефти был строго запрещен. Запрещен организацией “Содействие”, так как Кефти – зона военных действий, и намбульским правительством, так как они не хотели проблем с правительством Абути, а Кефти воевала с Абути. Вся информация, которой мы располагали, была в этой папке. Графики цен на зерно на приграничных рынках, диаграммы роста и веса детей, документы, фиксирующие переход через границу. Я уже просматривала папку два дня назад и не обнаружила ничего из ряда вон выходящего. Просто хотела еще раз убедиться.

Мне нужно было быстро принять решение, потому что в одиннадцать часов Малькольм должен был привезти нового доктора. Малькольм тоже работал в “Содействии” – единственный патрульный полицейский на всю Намбулу. Он был немного заторможенным, но раз уж мы собирались поднять тревогу, приезд Малькольма как раз кстати. Я решила спуститься к лагерю и поговорить с Мухаммедом Махмудом. Он подскажет, что делать. Меня охватила паника. Я выпила воды и попыталась успокоиться. Выйдя на улицу, под обжигающие лучи белого солнца, я заметила, что Генри и Сиан воркуют у ее хижины. Он потрепал ее за подбородок, как кошку. Она заметила, что я наблюдаю за ними, покраснела и метнулась в хижину. Генри поднял брови и высокомерно усмехнулся.

– Генри Монтег, – строго проговорила я, – иди в свою хижину.

Он улыбнулся как ни в чем не бывало. Улыбка Генри не помещалась у него на лице – довольная улыбочка сынка богатых родителей. Даже здесь он умудрялся выглядеть элегантно. На глаза падала челка – такие были в моде как раз два года назад, когда он в последний раз был в Южном Кенсингтоне. Я все время пыталась заставить его заколоть ее заколкой.

– С тобой я позже поговорю, – сказала я. – Возьми два контейнера – они стоят рядом со столовой – и поставь в “тойоту”. Я поеду в лагерь, вернусь к приезду Малькольма.

– Хелло-о! Динь! Дон! Мисс Эффективность! – сказал Генри и обнял меня одной рукой, не проявляя ни капли уважения. Нет смысла говорить с ним о Сиан, по крайней мере сейчас, когда он ведет себя как веселый щенок, отряхивающийся после купания. Любая критика с моей стороны и просьбы проявить осторожность будут встречены кучей брызг и звонким восторженным тявканьем.

Мы сели в пикап и всю дорогу дружелюбно молчали. Я решила ничего не говорить Генри о саранче, пока не поговорю с Мухаммедом. Мухаммед Махмуд не был общепризнанным лидером в лагере, но он был умнее других, включая нас. В любом случае поговорить нам с Генри все равно не удалось бы. Вождение автомобиля в Африке требует полной концентрации, даже если ты не за рулем. Трясет и болтает, будто ты оказалась в стиральной машине, и необходимо то расслаблять, то напрягать тело, чтобы вовремя отреагировать, когда тебя подбросит на сиденье и ударит головой о крышу.

– У тебя лифчик не лопнет? – заорал Генри. Он так остроумно шутил каждый раз, но все время делал вид, будто это только что пришло ему в голову.

Дорога в лагерь вела по песчаному серпантину над крутым обрывом. Вдали показались хижины, белая пластиковая дуга больницы, квадратные, обитые тростником домишки, в которых располагались клиника, столовая, рынок, школа. За последние четыре года беженцы забыли, что такое нищета и страдания, и стали жить спокойно. И мы тоже. Но чтобы сохранять спокойствие, приходилось прилатать немалые усилия. Мы многому научились друг у друга – экс-патриоты и беженцы. Это было взаимовыгодное существование. Ночью мы ходили на их празднества, слушали тамтамы и сидели у ритуальных костров. Перед нами оживала Африка наших детских фантазий. Мы давали им лекарства, пишу и знания о медицине, которые были им необходимы. Катались на лодках по реке, играли с их детьми, чувствовали себя отчаянно смелыми. Беженцам нравилась наша энергия и наивный восторг оттого, что мы в Африке. “Мы прошли по туннелю отчаяния и поняли, что можем не только жить, но и танцевать”, – однажды сказал Мухаммед. Он всегда говорил будто стихами, и иногда меня это раздражало. Мы вместе пережили кризис и теперь были счастливы. Но беженцы полностью зависели от поставок продовольствия с Запада. Это делало их уязвимыми.

– Черт! – выругался Генри. Двое мальчишек пробежали прямо перед “тойотой”, играя в цыплят. Им было запрещено это делать.

Мы выехали на равнину и оказались на основной территории лагеря. За машиной бежали ребятишки, махали руками и выкрикивали: “Хавадга!” – белые.

Я распахнула дверь и выпрыгнула из машины. Жар ударил прямо в лицо – как из открытой духовки. Нас окружили дети. Милые, забавные малыши – те, кто посмелее, бегали кругами, кричали и смеялись; застенчивые стояли в сторонке, как стоят все дети – спрятав одну ногу за другую, потирая кулачками глаза и положив большой палец в рот, – медицинские работники уже пять лет безуспешно пытались внушить им, что так делать нельзя. У двоих мальчиков были солнечные очки из соломы – вроде наших очков. Я наклонилась и примерила их.

Все завизжали со смеху, будто я сделала что-то очень забавное.

Обычно мы обедали в двенадцать, но сегодня я попросила всех собраться в столовой в одиннадцать тридцать, чтобы поприветствовать Малькольма и нового доктора и пообедать. В десять пятнадцать я закончила все дела и уже хотела пойти поговорить с Мухаммедом, как прибежала Сиан. Один из пациентов в глазной лечебнице стал требовать, чтобы ему заплатили пять намбульских су, и только тогда он позволит осмотреть свои веки. Кто-то сказал ему, что в Вад-Даназене – большом лагере в пятидесяти милях отсюда – пациентам платят пять су за осмотр век.