– Вот что меня беспокоит. Ссора у них тут произошла изрядная. Но почему? Это надо бы понять…

– Слышь, Копыто, – негромко позвал Ивана один из казаков, – поди сюда.

Следопыт пошёл на зов и остановился перед шатром Утылыт.

– Э, друзья, да бабёнку-то эту прикончили, – проговорил он, заглядывая внутрь. – Не она ли была причиной здешнего раздора? Давайте быстро обойдём все яранги, есть ли тут кто живой… Должно, все разбежались…

Минут через пять один из казаков вывел к Ивану испуганного дикаря.

– Гляньте на этого. Перепуган до смерти.

– Я тебя видел где-то, – шагнул Копыто к Чукче. – Ты кто?

– Я знаю его! – воскликнул Алексей, приближаясь к дикарю быстрыми шагами. – Это Михей. Он был у нас проводником на пути в Раскольную.

– То-то, я гляжу, рожа знакомая, – кивнул Иван. – Помню, помню, сбежал он ночью… А скажи-ка нам, Михей, что тут стряслось? Кто убил Утылыт? Не из-за неё ли вся заваруха тут приключилась? Перестань глаза прятать, братец… А не ты ли был среди тех, кто напал на меня? Ну-ка, ну-ка! Точно! Вспомнил я тебя, подлеца!

– Стало быть, Маша здесь? – Алексей бросился на Михея и вцепился в ворот его кухлянки. – Я тебя, пса вонючего, сейчас на куски изрублю! Где Маша? Отвечай же, гнусная тварь!

Михей не пытался освободиться от хватки офицера. Его глаза смотрели куда-то вдаль, будто не видя или не желая видеть стоявших перед ним людей.

– Алексей Андреевич, – Иван положил руку на плечо поручика Сафонова, – не так прытко. Спрячьте пистолеты и дайте мне с ним посудачить.

И он заговорил на чукотском языке. Михей начал отвечать ему, поначалу без видимой охоты, но затем воодушевился.

– Где же Маша? – Алексей то и дело теребил Ивана за рукав, но тот не обращал внимания на офицера.

Когда разговор был окончен, Копыто устало провёл рукой по своим глазам:

– Спать хочется чертовски…

– Сударь, не томите, рассказывайте же! – почти закричал Алексей и в сердцах сорвал с головы треуголку, широко взмахнув ею в воздухе.

– Марьи Андреевны тут нет. Но она была здесь. Её велела привезти сюда Утылыт, та самая шаманка, которая лежит сейчас мёртвая в крайнем с того края шатре… Коротко говоря, всему виной была Утылыт. Здешние Чукчи выбирали между ней и Кытылкотом, сыном Росомашьего Хвоста, помните такого, сударь? Вот этот самый и убил шаманку. Из-за того здесь и кровопролитие случилось. Многие испугались такой беды и сразу покинули зимовье, даже домашний скарб не взяли с собой.

– А Маша?

– Её увёз Кытылкот.

– Куда? Зачем?

– В сторону Раскольной. Мы где-то разминулись. Помните, на короткое время поднялся сильный ветер? Должно быть, Кытылкот пристал где-то к берегу…

– Надо немедленно отправляться за ним!

– Нет, мы должны отдохнуть, – сказал твёрдо Иван. – Люди устали грести. Нужен отдых.

– Но Маша…

– Сначала отдых! – Иван повысил голос, и Алексей вздрогнул, как если бы на него гаркнул старший по званию. Иван Копыто обернулся к казакам: – Братцы, давайте пошарим у них, надо найти оленинки, перекусить… Ну, Михей, а ты почему не ушёл? Давай сказывай.

– Однако моя сильно бояться. Утылыт имей верёвка, который держи моя жизнь. Моя хоти отыскать эта верёвка и бери верёвка себе. Тогда моя не бояться совсем и шибко радоваться.

– Верёвку мы тебе другую подберём, – мрачно засмеялся кто-то из казаков, – вздёрнем где-нибудь недалече, чтобы другим неповадно было русских девиц воровать…

– Ты поедешь с нами, Михей, – сказал Иван, – в фортецию. Перед комендантом ответишь за разбойное твоё поведение и перед Касьянычем за побег… Иди к байдаре и жди, да не вздумай сбежать – застрелю…

На еду и отдых ушло не меньше часа. Алексей отказался кушать, находясь в нервном ожидании. Он устроился на поваленном дереве немного в стороне от казаков и погрузился в свои думы. Его яркая фигура в зелёном мундире, перехваченном трёхцветным шарфом, живописно смотрелась на фоне грязно-коричневых чукотских жилищ. Позади стойбища поднимались пологие горы, покрытые ещё голым лесом. Неподалёку от чукотского селения бродили несколько оленей, остальное стадо ушло за бежавшими в панике людьми.

Алексей задумчиво достал из ножен шпагу и провёл ею по земле, оставляя неровные следы. В который раз, приехав в этот далёкий от родного дома край, он думал одно и то же – беспомощен человек в незнакомых обстоятельствах. Почему у него – у русского офицера Алексея Андреевича Сафонова, молодого, красивого, сильного, образованного, – всё здесь не ладилось? Куда подевалась его уверенность в себе? Откуда пришло ощущение собственной никчёмности? Почему он видел в каждом из здешних бородатых мужиков могучую силу, против которой он не смел бы выставить ничего? Неужто всё дело в том, что здесь жизнь была более настоящей, а потому более суровой, то есть здесь, в глухом и диком краю, жизнь была настоящей жизнью, а не театральным изображением жизни, каковым теперь представлялось Алексею его недавнее существование там, в отлакированном обществе губернского высшего света? Балы, ухаживания за томными барышнями, вальсирования по зеркальному паркету, парадные мундиры, сомнительная болтовня в обитых бархатом кабинетах, прогулки на лошадях, обеды за богато убранными столами, оскорбления, дуэли, извинения… Неужели всё это не только могло иметь место в его совсем недавней жизни, но было для него очень важно?

А Маша? Алексей представил лицо сестры… Сколько ей, слабой девушке, пришлось испытать за последние дни? И во всём виноват, конечно, только он, и никто другой. Ведь именно Алексей привёл в её дом своего товарища, Михаила Литвинского, этого жалкого щёголя, вечно напудренного и нарумяненного… «Ах, почему в те дни Михаил не казался мне такой ничтожностью, как кажется мне нынче? – Алексей рассуждал, продолжая рисовать кончиком шпаги непонятные значки на земле. – Впрочем, это понятно. Все мы, и я в том числе, были заняты тем, чтобы выглядеть уверенно и непринуждённо в нашем круге и чтобы во время танцев наши движения были точны и изящны… Разве готов я был увидеть в людях что-то иное? Но теперь… Теперь я уже не тот… Однако как объяснить самому себе, каков я теперь? Что изменилось во мне? Разве я откажусь от светских балов? Разве не захочу пройтись парой с миленькой девушкой в танце? А коли так, то я буду, выходит, вести те же поверхностные разговоры, касаясь неглубоких тем… Но ведь и здесь я не рассуждаю ни с кем о смысле жизни. Здесь я, пожалуй, вообще ни с кем не имею возможности общаться из-за отсутствия достойного, образованного собеседника. И всё же здесь куда больше основательности в людях, даже когда они молчат, чем там, в прошлом… Странно я рассуждаю. Я уже думаю о моей недавней жизни как о деле конченом, к которому нет возврата, между тем как вскоре я вернусь туда. Мне больше некуда деться. Я больше не умею никак иначе жить… Всё это странно, всё это мучительно, но вместе с тем радостно… Уже не в первый раз я замечаю, что на душе у меня становится легче, когда я признаюсь себе в том, что я не столь хорош, как мне это представлялось раньше… Странно».