Шрифт:
– Даже если никого больше, всё равно он уже преступник.
– Посоветуй мне что-нибудь, – взмолилась Таня. Сергей никогда не видел её в таком состоянии.
– Звони в милицию.
– Я не могу, Серёж, не могу. Ведь его посадят в тюрьму, если поймают. А там он погибнет.
– Я думаю, что он уже погиб. Он сидит на игле, он убивает людей без всякой причины…
– Причина есть. Это Лариса во всём виновата. Не будь она столь жестока, ничего бы не случилось! – воскликнула Татьяна.
– Так-таки Лариса во всём виновата…
– Конечно. Разве трудно было увидеться с ним, когда он просил об этом, поговорить с ним по-человечески. Я уверена, что всё образумилось бы…
– Ты наивна, Тото. Я понимаю, что ты желаешь помочь своему брату, но теперь уже надо помогать не ему, а другим людям, которые могут попасть под его безумную руку…
– Ты меня не понимаешь, Серёжа… А я готова убить эту женщину…
После этого разговора в отношения между Татьяной и Сергеем вкралась заметная прохладность. Таня будто стыдилась того, что позволила себе открыться человеку, на чьё понимание она так сильно рассчитывала, но ошиблась. Она заметно реже стала звонить Лисицыну и даже ни разу после этого разговора не пригласила ни на один свой спектакль. Они по-прежнему запросто беседовали на приёмах, в салонах, но никогда больше не бывали друг у друга в гостях.
Минул год, но Лисицын ни разу не поинтересовался судьбой Олега Расшуганова. Возможно, парень скончался, возможно, загремел за решётку, возможно, попал под нож где-нибудь в подвале, сцепившись с себе подобным из-за наполненного шприца. Когда же Артём сказал ему, что Татьяна попросила денег для брата, Лисицын вспомнил давнишний разговор. Вспомнил, и на душе стало как-то нехорошо. Он ещё не догадывался, что головокружительная Лариса, разрыв с которой довёл Олега до безумия, была той самой Ларисой Губановой, с которой познакомился он сам и по которой сходил с ума Виктор Кривошеин.
Сергей без труда позволил себе забыть о неприятностях Олега Расшуганова, но не такова была Татьяна. Она затаила глубокое чувство обиды на весь мир, который имел отношение к падению брата. Однако в гораздо меньшей степени она винила торговцев наркотиками, чем Ларису, затаённая ненависть к которой крепчала с каждым днём. Ненависть возникла и к самому Олегу, изничтожив горячую сестринскую любовь.
***
– Сергей Владимирович, вы меня не подвезёте? – Артём поглядывал на часы.
– А что с твоей стряслось?
– Карбюратор забарахлил.
– Тебе куда?
– Я обещал сегодня Татьяне, что подвезу ей оставшиеся деньги.
– Расшугановой, что ли? Всё-таки надел на себя хомут? У кого одолжился? – Лисицын недовольно оглядел молодого журналиста с ног до головы.
– Мерзляков расщедрился.
– Бедняга… Ладно, сейчас я кое-что закончу тут и рванём. Только имей в виду, что я тебя в одну сторону везу, у меня встреча намечена. Расшуганова живёт у хрена на рогах, мне от неё через всю Москву пилить придётся.
– Спасибо, Сергей Владимирович… Я вижу, вы не одобряете мой поступок.
– Любовь – это обмен прихотями. Поступай, как знаешь. Своя рука – владыка…
Человеческий факел
Высадив смущённого Артёма перед четырнадцатиэтажным блочным домом, Лисицын пожал ему руку и сказал на прощанье:
– Ты там соблюдай приличие, дружок, сильно Тото не тискай, а то тебя собака загрызёт.
– У неё собака, что ли, есть?
– Имеется, большая и волосатая, но ты не бойся, я пошутил, псина добрая.
Сергей помахал рукой, быстро развернулся, взвизгнув колёсами, и помчался прочь. Взглянув на часы, он недовольно повёл бровью.
– Времечко-то поджимает…
Он свернул вправо, решив проехать дворами, чтобы сократить путь, и почти сразу затормозил, увидев чуть в стороне большой сноп взвившегося внезапно огня. Сергей смотрел на него с минуту, не в силах понять, что в том огне было странного, и вдруг понял – огонь был живой, он двигался, перемещался по земле, оставляя за собой горящие пятна.
– Что за хреновина? – Сергей опустил стекло и выглянул наружу.
Морозный воздух впился в лицо миллионами незримых иголочек. Но Сергей не ощутил холода, всё его внимание поглотил душераздирающий крик, исходивший от огня.
– Да ведь это… – Лисицын в растерянности остался сидеть на месте, – это же человек!
Человек катался по земле, словно плотно свёрнутый рулон пакли. Иногда он взбрыкивал ногами и руками, но сразу же замирал. Вокруг него полыхала бензиновая лужа.
– Его же подожгли, – прошептал Лисицын и распахнул дверцу «жигулёнка».