Чувство обреченности захлестнуло Алину. Значит, это должно было стать ее судьбой: Ричард будет мстить за отца, а она — заботиться о Ричарде. Для нее это тоже миссия отмщения, ибо, если Ричард станет графом, Уильям Хамлей потеряет право наследования. В сознании Алины пронеслась мысль, что никто даже не спросил ее, как она сама хотела бы прожить свою жизнь, но эта дурацкая мысль исчезла так же быстро, как и пришла. Итак, таково ее предназначение. Она не противилась ему, просто она понимала, что наступала роковая минута, что обратной дороги уже не будет и что ее жизненный путь определяется окончательно и бесповоротно. Она дотронулась до рукоятки меча и произнесла клятву, сама удивляясь своему голосу, в котором слышались сила и непреклонная воля:

— Клянусь Всемогущим Господом Богом, и Иисусом Христом, и всеми святыми, что буду заботиться о брате моем Ричарде до тех пор, пока он не исполнит своего обета.

Она перекрестилась. «Все, — подумала Алина. — Я дала клятву, и я скорее умру, чем нарушу ее». Она почувствовала нечто вроде злого удовлетворения.

— Ну вот, — проговорил отец. Его голос снова стал слабым. — Теперь вам никогда больше не надо приходить сюда.

Алина не верила своим ушам.

— Но дядя Симон мог бы иногда привозить нас, чтобы мы убедились, что ты сыт и обогрет…

— Нет, — твердо сказал отец. — У вас есть цель, и вы не будете растрачивать свои силы на визиты в тюрьму.

Она слышала непреклонные нотки в его голосе, но не могла не воспротивиться столь суровому решению.

— Тогда позволь нам прийти еще только раз лишь затем, чтобы принести тебе самое необходимое.

— Мне ничего не надо!

— Ну пожалуйста…

— Нет!

К себе он был не менее жесток, чем к другим. Не в силах что-либо сделать, она зарыдала.

— А теперь идите, — приказал отец.

— Уже?

— Да. Это место отчаяния и смерти. После того как я увидел вас, убедился, что вы живы и здоровы, и вы поклялись возвратить то, что я потерял, я удовлетворен. Единственное, что может разрушить мое счастье, — это видеть, как вы теряете время на посещения тюрьмы. Идите же.

— Нет, папа! — взмолилась Алина, хотя и знала, что все уговоры бесполезны.

— Послушай. — Его голос смягчился. — Я прожил славную жизнь, и вот я умираю. Я уже исповедался и готов предстать перед вратами вечности. Молитесь за спасение моей души. Ступайте.

Алина наклонилась и поцеловала отца в лоб. Ее слезы окропили его щеки.

— Прощай, мой дорогой отец, — прошептала она и встала.

— Прощай, отец, — дрожащим голосом промолвил Ричард.

— Да благословит вас Господь, и да поможет Он вам исполнить ваши обеты.

Оставив ему свечу, они пошли к двери. На пороге Алина оглянулась и в последний раз взглянула на освещенного неверным светом тусклой свечи отца. На его лице застыло знакомое ей с детства выражение спокойствия и решимости. Она смотрела на него, пока слезы не затуманили ее взор, затем отвернулась и, пройдя мимо тюремщика, шатаясь, вышла на свежий воздух.

Впереди шел Ричард. За ним плелась убитая горем Алина. Ей казалось, что отец уже умер, хотя на самом деле было еще хуже, ибо он продолжал страдать. Она слышала, как Ричард спрашивал, куда идти, но не обращала на его вопросы внимания — у нее не осталось сил ни думать, ни отвечать. Она остановилась возле маленькой деревянной церкви с притулившейся к ней сбоку жалкой лачугой. Алина огляделась. Они стояли среди убогих развалюх на утопающей в мерзостях улице, на которой свирепые собаки гонялись за крысами, а в грязи играли босоногие ребятишки.

— Похоже, это и есть церковь Святого Михаила, — проговорил Ричард.

Прилепившаяся к церкви лачуга, должно быть, служила священнику жилищем. Единственное окно было закрыто ставнями, дверь распахнута. Они вошли внутрь.

Посередине комнаты в очаге горел огонь. Вся обстановка здесь состояла из корявого стола, нескольких табуреток да стоящей в углу пивной бочки. Пол покрыт соломой. Возле огня с кружкой в руках сидел маленький, тощий человечек лет пятидесяти с сизым носом и редкими растрепанными волосами. На нем были надеты грязная нижняя рубаха, коричневая туника и деревянные башмаки.

— Отец Ральф? — с сомнением спросил Ричард.

— А если и так, то что? — огрызнулся сидящий.

Алина вздохнула. Ну зачем люди нарочно создают неприятности, когда их и без того в этом мире более чем достаточно? Но у нее уже не осталось сил на пререкания, и она предоставила Ричарду вести разговор.

— Так да или нет? — наседал он.

На этот вопрос ответил раздавшийся с улицы голос:

— Ральф, ты дома? — Вошла средних лет женщина и протянула священнику буханку хлеба и здоровую миску, от которой исходил аромат тушеного мяса. Но Алина была так измучена, что даже не посмотрела на еду. Женщина, очевидно, являлась одной из прихожанок Ральфа; одета она была бедно. Не проронив ни слова, он взял миску и хлеб и принялся за еду. Женщина же, с любопытством взглянув на Алину, вышла.