— Ты девственница, душечка?

Алина зарделась от стыда.

— Не смущайся, — успокоила ее женщина. — Вижу, что нет. Ну ничего. Девственницы дороже, но они недолго остаются ими. — Она положила руки Алине на бедра и, слегка наклонившись, поцеловала ее в лоб. — Ты такая аппетитная, хотя и сама того не ведаешь. Клянусь всеми святыми, ты неотразима. — Рука Кейт скользнула с бедра девушки на грудь, нежно погладила ее и слегка сжала; затем, подавшись вперед, женщина впилась ей в губы.

Алина все поняла: и почему та девица улыбалась Ричарду, и откуда Кейт получала деньги, и что она, Алина, должна будет делать, если станет здесь работать, и кто такая эта Кейт. Она чувствовала себя глупой, что не догадалась обо всем раньше. Какое-то время она позволила Кейт целовать себя — все это так отличалось от того, что делал Уильям Хамлей, что она даже не сразу отпрянула, — но все же это было не то, что она должна делать, чтобы заработать деньги. Алина вырвалась из объятий Кейт.

— Ты хочешь, чтобы я стала шлюхой! — возмутилась она.

— Дамой для наслаждений, дорогуша, — сказала Кейт. — Ты будешь поздно вставать, красиво одеваться, делать мужчин счастливыми и богатеть. Ты была бы одной из лучших. Ты так хороша… Ты могла бы иметь все, что угодно, все, что угодно. Поверь мне, я знаю.

Алину передернуло. В их замке всегда шатались одна-две шлюхи — они были необходимы в таких местах, где жило слишком много мужчин без своих жен, — и все относились к ним как к низшим из низших, как к самым ничтожным. Но даже не их низкое положение заставило Алину содрогнуться, а мысль о том, что за пенни к ней будут приходить и насиловать ее такие же подонки, как Уильям Хамлей. В ней вновь ожили воспоминания о его большом теле, навалившемся на нее, в то время как, лежа с раздвинутыми ногами, она тряслась от ужаса и отвращения в ожидании, когда он проникнет в нее. С новой силой Алина ощутила весь кошмар пережитой сцены, и ее выдержка и уверенность в себе исчезли без следа. Она почувствовала, что, если пробудет здесь еще хоть минуту, это повторится вновь. Поддавшись паническому порыву выбраться отсюда, она попятилась к двери, боясь, что Кейт на нее может обидеться, боясь вызвать чей-либо гнев.

— Извини, — забормотала она. — Пожалуйста, прости меня, но я не могу этого делать…

— Подумай! — весело уговаривала ее Кейт. — А надумаешь, приходи. Я буду здесь.

— Спасибо, — пролепетала Алина и, найдя наконец дверь, выбежала.

Промчавшись вниз по ступенькам, она подскочила к двери первого этажа, распахнула ее, но войти побоялась.

— Ричард! — позвала Алина. — Ричард, выходи!

Ответа не было. В еле-еле освещенном помещении виднелись лишь какие-то расплывчатые силуэты женских фигур.

— Ричард! — в истерике завизжала она. — Где ты?

Вокруг стала собираться толпа зевак, что еще больше встревожило ее. И тут появился Ричард. В одной руке он держал чашу с элем, а в другой — куриную ножку.

— Что случилось? — с набитым ртом едва выговорил он, явно недовольный, что его побеспокоили.

— Пойдем отсюда, — схватив брата за руку, сказала Алина. — Это бордель!

При этих словах из толпы послышался смех, кто-то стал отпускать язвительные замечания.

— Они могли бы накормить тебя. — Ричард все еще колебался.

— Они хотят, чтобы я стала шлюхой! — вскипела Алина.

— Ну ладно, ладно. — Ричард допил пиво, поставил чашу у порога и сунул остатки курицы себе под рубаху.

— Пошли, — нетерпеливо подгоняла Алина, хотя необходимость заботиться о брате вновь заставила ее успокоиться. Казалось, его ничуть не шокировало, что кто-то хочет, чтобы его сестра стала потаскухой, но ему было жаль покидать место, где его угощали курицей и пивом.

Видя, что представление окончено, зеваки разошлись, осталась лишь одна женщина, та самая, которую они видели возле тюрьмы и которая дала тюремщику пенни. Он называл ее Мэг. Она смотрела на Алину со смешанным выражением любопытства и сочувствия. Не желая, чтобы на нее глазели, Алина со злостью отвернулась. Тогда женщина заговорила с ней:

— Похоже, у вас неприятности…

Добрые нотки в голосе Мэг заставили Алину обернуться.

— Да, — призналась она. — У нас неприятности.

— Я видела вас возле тюрьмы. Там сидит мой муж, и я каждый день навещаю его. А вы что там делали?

— Наш отец там.

— Почему же вы не вошли?

— У нас нет денег, чтобы заплатить тюремщику.

Через плечо Алины Мэг взглянула на дверь борделя.

— Поэтому вы здесь? Пытаетесь раздобыть денег?

— Да, но я не знала, что это, пока не…

— Бедняжка, — покачала головой Мэг. — Вот и моя Энни была бы сейчас такая, как ты, если бы не умерла… Почему бы тебе не пойти завтра в тюрьму вместе со мной? Может быть, нам двоим удастся уговорить Одо поступить, как подобает истинному христианину, и пожалеть двух несчастных детей.

— О, это было бы прекрасно! — воскликнула Алина. Тот факт, что кто-то желал помочь ей, растрогал ее до слез.

Мэг все еще не спускала с нее глаз.

— Вы обедали сегодня?

— Нет. Ричард кое-что поел в… в этом доме.

— Пойдем-ка лучше ко мне. Я дам вам хлеба и мяса. — Мэг заметила, что взгляд Алины сделался тревожным, и добавила: — И за это тебе ничего не надо делать.

Алина поверила.

— Спасибо тебе, — промолвила она. — Ты очень добра к нам. Уж не знаю, как тебя и отблагодарить.

— И не надо, — улыбнулась Мэг. — Пойдем.

Муж Мэг был купцом. В своем доме в южной части города, на рынке по базарным дням и на большой ежегодной ярмарке, что проводилась на горе святого Эгидия, он скупал овечью шерсть, которую привозили ему крестьяне окрестных деревень. Он набивал ею огромные тюки, каждый из которых вмещал настриг с двухсот сорока овец, и складывал их в стоявшем за домом амбаре. Раз в год, когда фламандские ткачи присылали своих посредников для закупки мягкой и прочной английской шерсти, муж Мэг продавал всю свою упакованную в тюки шерсть, которую грузили на корабли и через Дувр и Булонь доставляли в Брюгге и Гент, где из нее делали великолепные ткани и по ценам, совершенно недоступным для тех, кто этих овец выращивал, продавали по всему миру. Об этом Алине и Ричарду рассказала за обедом Мэг, при этом на ее губах постоянно светилась теплая улыбка, как бы говорившая: что бы ни случилось в жизни, люди не должны таить друг на друга злобу.