Будь Отто воином, он бы знал, что после неудачного удара человек находится в наиболее уязвимом положении, и отскочил бы в сторону, прежде чем вытягивать из земли топор. Но Отто воином не был, а был он просто храбрым чудаком и потому остался на месте, выставив для равновесия одну руку вбок, а другой держась за рукоятку топора и превратив свое тело в великолепную мишень. Выпад Уильяма был почти безадресным, но тем не менее он достиг цели. Острие клинка уперлось в грудь Отто. Уильям надавил сильнее, и лезвие меча вошло между ребер каменотеса. Отто отпустил топор, и его лицо приняло выражение, которое так хорошо было знакомо Уильяму. В его глазах застыло удивление, рот раскрылся, словно он хотел закричать, но крика не получилось, а кожа вдруг стала серой. Сомнений не было: его рана смертельна. На всякий случай Уильям вогнал меч еще глубже, а затем выдернул. Глаза Отто закатились, на рубахе расплылось ярко-красное пятно, и он упал.

Уильям обернулся и обвел глазами все поле боя. Он увидел двух удиравших каменотесов, очевидно, видевших, как погиб их мастер. На бегу они что-то крикнули своим товарищам, и те тоже начали отступать, отбиваясь от преследовавших их рыцарей.

Уильям неподвижно стоял и тяжело дышал. Проклятые каменотесы приняли бой! Он посмотрел на Жильбера. Его верный рыцарь, закрыв глаза, без движения лежал в луже крови. Уильям приложил к его груди руку: сердце не билось. Жильбер был мертв.

Уильям обошел вокруг все еще горящих домов и пересчитал тела. Убиты были трое каменотесов да еще женщина с ребенком, которых, по-видимому, растоптали кони. Трое хамлеевских воинов были ранены, один рыцарь погиб и четыре коня убиты или покалечены.

Закончив подсчет, он остановился возле трупа своего боевого коня. Он любил его больше, чем кого-либо из людей. Обычно после битвы Уильям чувствовал себя в приподнятом настроении, но сейчас он был подавлен. Получилась настоящая бойня. Он-то рассчитывал, что они просто вышвырнут кучку беспомощных работников, а все обернулось кровавым сражением с серьезными потерями.

Рыцари гнались за каменотесами до самого леса, но там всадникам оказалось трудно преследовать пеших, и они повернули назад. К стоявшему над мертвым Жильбером Уильяму подъехал Уолтер. Перекрестившись, он произнес:

— Жильбер убил даже больше людей, чем я.

— Слишком мало таких, как он, чтобы я мог позволить себе потерять хотя бы одного из-за ссоры с проклятым монахом, — мрачно сказал Уильям. — О конях уж и говорить нечего.

— Ну и дела, — вздохнул Уолтер. — Эти люди сражались лучше, чем мятежники Роберта Глостера.

Уильям удрученно покачал головой.

— Не понимаю, — проговорил он, оглядывая тела убитых. — Ради чего, черт возьми, они так дрались?

На рассвете, когда большинство братьев собрались в крипте на утреннюю молитву, в опочивальне остались только двое: Джонни восемь пенсов, подметавший пол в одном конце комнаты, да маленький Джонатан, игравший в школу — в другом.

Приор Филип остановился в дверях и стал наблюдать за Джонатаном. Мальчику было уже почти пять лет. Он рос живым и смышленым и своей детской серьезностью очаровывал буквально всех. Джонни по-прежнему одевал его в крохотную монашескую сутану. Сегодня Джонатан играл роль учителя, дающего урок своим ученикам.

— Неправильно, Годфри! — строго говорил он, обращаясь к пустой лавке. — Останешься без обеда, если не выучишь главолы! — Он хотел сказать «глаголы». Филип умиленно улыбнулся. Сильнее любить он не смог бы даже собственного сына. Единственное, что давало ему истинную, не неподдельную радость в жизни, — это Джонатан.

Ребенок бегал по монастырю, как смешной щенок, обласканный монахами. Для большинства из них он был просто баловнем, забавной игрушкой, но для Филипа и Джонни он значил гораздо больше. Джонни любил его как мать, а Филип — хотя он и пытался скрыть это — чувствовал себя отцом мальчика. Сам Филип с детских лет воспитывался добрым аббатом, и теперь он находил вполне естественным, что должен сыграть в судьбе Джонатана ту же самую роль. Он не щекотал малыша и не сюсюкал с ним, как это делали другие монахи, а рассказывал ему библейские истории, учил читать и следил, чтобы Джонни хорошо заботился о нем.

Филип вошел в комнату и, улыбнувшись Джонни, сел на лавку с воображаемыми учениками.

— Доброе утро, отче, — с важным видом поздоровался Джонатан. Джонни научил его быть безупречно вежливым.

— Ну, хочешь в школу? — спросил Филип.

— А я уже знаю латынь, — похвастался Джонатан.

— Да ну?

— Да, вот послушай. Омниус плювиус бувиус тувиус номине патри амен.

Филип постарался не рассмеяться.

— Звучит действительно как латынь, однако не совсем верно. Брат Осмунд, наш учитель, научит тебя говорить правильно.

Джонатан был немного расстроен открытием, что латыни он, оказывается, не знает.

— Ну, тогда я могу быстро-быстро бегать. Смотри! — сказал малыш и пробежал из одного конца комнаты в другой.

— Прекрасно! — похвалил Филип. — Вот это действительно быстро.

— Ага… а могу еще быстрее…

— Только не сейчас, — попросил Филип. — Послушай меня минуточку. Я должен ненадолго уехать.

— А завтра вернешься?

— Нет, не так скоро.

— На следующей неделе?

— И даже не на следующей.