Нет, недостаточно, решил он.

Но потом смягчился, отошел.

— Хорошо. Только ради Тома. Ты принят.

— Спасибо, — сказал Альфред. Лицо его никаких чувств не выражало. — Мне прямо сейчас приступать?

Джек кивнул.

— Мы кладем фундамент в нефе. Можешь начинать.

Альфред протянул брату руку. Джек мгновение колебался, потом пожал ее. Пожатие Альфреда было таким же крепким, как всегда.

Он повернулся и ушел, а Джек еще долго стоял и смотрел себе под ноги, на чертеж основания нефа. Он был сделан в натуральную величину, чтобы по мере готовности плотник мог сделать с него деревянный шаблон. А по нему уже каменщики отберут подходящие камни.

«Правильно ли я поступил?» — размышлял Джек. Он вспомнил, что купол, сделанный его братом, рухнул. Конечно, больше он ему такой сложной работы не доверит, его дело — прямые стены и фундамент.

Пока Джек предавался раздумьям, полуденный колокол прозвонил к обеду. Он сложил свои инструменты и по винтовой лестнице спустился вниз.

Женатые каменщики разошлись обедать по домам, одинокие ели здесь же, в небольшом домике. Иногда на стройках рабочих кормили обедом бесплатно, чтобы не было поводов для опозданий, прогулов или пьянства, но монахи питались совсем по-спартански, а рабочим здесь, в Кингсбридже, больше нравилась своя еда, прихваченная из дому. Джек жил в старом доме Тома Строителя вместе со своей сводной сестрой Мартой, которая теперь вела себя как хозяйка. Она же следила за Томми и Салли, младшей дочерью Джека, когда Алина бывала особенно занята. Обычно Марта готовила обед на брата и его детей, но иногда и Алина садилась вместе со всеми.

Джек вышел с монастырского двора и торопливо зашагал к дому. По пути неожиданная мысль пришла в голову: а не собирается ли Альфред вновь поселиться вместе с Мартой? Ведь, в конце концов, она была ему родной сестрой. Сразу он об этом как-то не подумал, когда согласился взять Альфреда на работу.

«А чего я, дурачок, испугался? — сообразил он чуть позже. Прошли те дни, когда брат меня задирал да запугивал. Теперь я мастер-строитель Кингсбриджа. Стоит мне сказать, чтобы Альфред не смел переступать порог дома, и он не посмеет сделать этого».

Подходя к дому, он все еще немного опасался увидеть брата за столом и с облегчением вздохнул, когда обнаружил, что Альфреда в доме не было. Алина следила за детьми, пока те обедали, а Марта помешивала что-то в котелке, висевшем над огнем. От запаха тушеного барашка у Джека потекли слюнки.

Он чмокнул Алину в лоб. Ей было уже тридцать три, но выглядела она на десять лет моложе: все та же копна темных волос, тот же благородный изгиб губ, те же изумительные бездонные глаза. Только когда она раздевалась донага, становились видны последствия двух беременностей, да и годы оставили свой след: роскошные крепкие груди слегка обвисли, она раздалась в бедрах, а живот так и не принял прежней упругости.

Джек с нежностью посмотрел на два великолепных плода, родившихся из тела Алины: девятилетнего Томми, рыжеволосого крепыша, слишком крупного для своих лет, который запихивал в рот тушеную баранину, словно неделю голодал, и семилетнюю Салли, с такими же темными кудряшками, как и у матери, которая сейчас счастливо улыбалась во весь рот, показывая всем щербинку между передними зубами, точно такую же, какая была у Марты, когда Джек впервые, шестнадцать лет назад, увидел ее. Томми каждое утро ходил в монастырскую школу, учился читать и писать, а, поскольку девочек монахи не принимали, с Салли приходилось заниматься Алине.

Джек сел к столу, Марта сняла с огня котелок и поставила его перед ним. Ей уже минуло двадцать четыре, но о замужестве она, похоже, и не помышляла, испытывая огромную привязанность к Джеку и довольствуясь ролью хозяйки в его доме.

Он, несомненно, был главной фигурой в этом самом необычном хозяйстве в округе, а вместе с Алиной они были чуть ли не наиболее почитаемыми людьми в городе: он — мастер на строительстве собора, она — самый крупный производитель одежды за пределами Винчестера. Все считали их мужем и женой, хотя им до сих пор было запрещено спать вместе по ночам — и они жили раздельно: Алина с братом, а Джек — со своей сводной сестрой. Каждое воскресенье и на праздники они исчезали вместе, и любой в городе знал, чем они занимались, кроме, разумеется, приора Филипа. Мать Джека все это время жила в лесу, в пещере, ее так и продолжали считать ведьмой.

Джек постоянно злился из-за того, что ему не разрешают жениться на Алине. Он, бывало, часами лежал у себя в комнате и, слушая тихое похрапывание Марты за стенкой, мучился одним вопросом: мне ведь уже двадцать восемь, почему я должен спать один? На следующий день он, как правило, срывал свое настроение на приоре Филипе, отказываясь принимать любые предложения капитула под предлогом того, что все они слишком дорогие и непрактичные. Он не хотел даже слушать ни о каких вариантах, тем более идти на какие-либо уступки, словно существовал единственно верный путь построить собор — тот, который он сам и избрал. В такие дни Филип старался избегать встреч с ним, выжидая, пока буря пронесется мимо.

Алина тоже была по-своему несчастна и часто вымещала свое настроение на Джеке. В эти минуты она становилась раздражительной и нетерпимой, ругала его за все, что он делал, а как только он входил в дом, сразу укладывала детей спать, отказывалась ужинать с ним, говоря, что не голодна. Через день-другой она отходила, принималась плакать, просила прощения, но через какое-то время все начиналось заново.

Джек зачерпнул большой ложкой из котелка, положил себе в тарелку тушеной баранины и стал с аппетитом есть.