Шрифт:
— Скоро мучения закончатся. Кашкин приехал. Собирается выступать. Так, что включай последнюю композицию, а я его приведу.
— Сделаем, Евгений Павлович! — громко прокричали в ответ. — Последнюю… Так последнюю.
— Дорогие друзья-товарищи, судари-сударыни! — звонко разнеслось над стадионом. — С вами снова я, Максим Красно Солнушкин.
— Надеюсь, вы не забыли, зачем мы собрались?
— Нет. Нет. Не забыли… — радостно шумела толпа.
— … Праздник у нас!
— … Песни!
— …Танцы!!
— … Гуляние!!!
— Верно! — согласился ведущий. — Сегодня, перед вами выступит поэт Вячеслав Кашкин.
— У-у-у-у, — довольно зашумела разгоряченная публика.
— Автор прочтёт свои лучшие, любимые стихи. Поприветствуем появление Вячеслава аплодисментами и всеми любимой песней… — «Эх, конфетки баранчики».
Молодец зажигательно посмотрел в сторону зрителей, сдвинул козырек картуза с цветком в сторону и плавно вывел популярную мелодию на мониторы…
— Дружно подпеваем! Весело танцуем! Вместе зажигаем!
— И-и-и, начали… для тех, кто плохо слышал (Где-нибудь на окраине посёлка), мощность динамиков была увеличена на двадцать пять процентов по отношению к предыдущим композициям.
Москва златоглавая, звон колоколов,
Цаpь-пушка деpжавная, аpомат пиpогов.
Конфетки-баpаночки, словно лебеди саночки,
Эй, вы, кони залетные, слышен кpик с облучка…
— Ух Ух Ух Ух, — топали зрители с одной стороны стадиона.
— Ла Ла Ла Ла, — гулко звучало с другой.
Гимназистки румяные, от мороза чуть пьяные
Грациозно сбивают рыхлый снег с каблучка…
«А! Была, не была! Гулять — так гулять!» — мигающие кубики звука во время припева вновь поменяли цвет и выросли ещё на пятнадцать процентов.
11
— Максим, Максим, — трясли ди-джея за рукав и кричали в самое ухо.
— Вот, — Котов показал на раскачивающегося возле него человека. На нём был светлый, почти белый, костюм, темно-зелёная рубашка, яркий оранжево-желтый галстук с крупным узлом и цвета запекшейся крови ботинки на толстой подошве. Гладко прилизанные черные волосы разделял безукоризненный пробор. От качающегося на сцене «моряка» пахло хорошим одеколоном и коньяком.
— Это, Вячеслав Кашкин. Он будет читать стихи.
— Стихи? — тонким, почти женским голосом, недовольно переспросил поэт, едва державшийся на ногах. (У него было третье выступление за день, с ожидавшимся третьим торжественным ужином).
— Я! Не хочу, стихи!
— В смысле? — челюсть Котова отвисла аккуратным балконом. Он удивленно посмотрел на «долгожданного» гостя и несколько раз нервно глотнул воздух.
— В коромысле! — ответил ему абсолютно «трезвый» поэт.
— Товаричи музыканты, — гость икнул и внимательно осмотрел многочисленную группу людей, находившихся на сцене. Помотал головой, скидывая оцепенение (Дожили — рядом ни одного знакомого с мало-мальски приличной рожей…)
Душа компании выбрал из присутствующих того кто находился поближе. Достал из кармана и протянул «музыканту» смятые пять рублей.
— Ребята, для нашего столика, сыграйте любимую песню! А?..
— Песню? — не понял ди-джей.
— Песню? — Котов эхом повторил вопрос. Чудом не выпустил из рук еле стоявшего на ногах стихотворца. Сердце организатора колотилось так, словно полдня бегал за трамваем.
— Да-а! — согласно махнули пьяной головой. — Разудалую! Такую, чтобы всех… их… пробрало!
— Что вам стоит? — залётный соловей-соловушка обтер пятернёй рот, достал из кармана очередную пятёрку и помахал ею как веером.
— Будьте же людьми! Поставьте, для души!
— Хорошо, что желаете петь? — смилостивился Максим под осуждающим взглядом Котова. Лицо профсоюзного деятеля сначала налилось краской как у вареного рака, а потом приобрело фиолетовый оттенок.
— Маэстро, сыграй «Ямайку»!
— «Я май ку»??? — ведущий программы пробуя слово на вкус, не поверил ушам.
— «Ямайку»? — за ним попугаем в очередной раз повторил Котов. От волнения у него запершило в горле. По спине потекла предательская струйка пота.
— Ну, да! — подвыпивший рифмоплёт презрительно скривил губы, дивясь вопиющему невежеству «работников сферы музыкальных услуг», и громко произнес… — Её родную, мать за ногу, поставь!
— На итальянском будите петь? — Макс начал что-то быстро искать на своем рабочем столе.
— На итальянском? — казалось профсоюзное руководство уже ничем нельзя было удивить в этой жизни. (Зря ему так казалось — Человеческая глупость — безгранична).