Прошло много часов. Когда Инштеттен вернулся, на крышах домов лежали вечерние тени и красный отблеск заката. Он пожал Анни руку, спросил, как она себя чувствует, и велел принести себе лампу. Лампу немедленно подали. В ее зеленый абажур были вделаны полупрозрачные овалы с фотографиями Эффи (подобные снимки были преподнесены в Кессине всем участникам спектакля «Неосмотрительный шаг»). Инштеттен медленно поворачивал абажур слева направо и внимательно рассматривал каждую фотографию. Затем прекратил это, открыл дверь на балкон – ему было душно – и снова взялся за письма. Видимо, уже при первом просмотре он отобрал кое-какие из них и положил сверху. Теперь он вполголоса стал перечитывать их.

«Приходи снова после обеда в дюны за мельницу. Мы сможем спокойно поговорить у старухи Адерман, ее домик стоит на отлете. Ты не должна ничего бояться. Мы тоже имеем полное право. И если ты скажешь это решительно, я уверен, что страх твой пройдет. Жизнь ничего бы не стоила, если бы мы считались со всеми законами. Самое лучшее лежит по ту сторону правил. Научись находить в этом радость».

«...Уехать, бежать, пишешь ты. Нет, это невозможно. Я не могу оставить жену, к тому же в нужде. Мы должны относиться к жизни гораздо легче и проще, иначе мы оба погибнем. Легкомыслие – самая лучшая вещь на свете. Это судьба. От нее никуда не уйдешь. Неужели тебе в самом деле хотелось бы, чтобы было иначе, чтобы мы никогда не встретили друг друга?»

И третье письмо:

«...Приди еще раз на прежнее место. Просто не знаю, как пойдет теперь моя жизнь без тебя! Да еще в таком захолустье. Я вне себя от отчаяния, но в одном ты права: это спасение, и нам нужно лишь благословлять того, кто уготовил разлуку».

Едва он отодвинул от себя это письмо, как в квартире раздался звонок. Иоганна тотчас же доложила: «Тайный советник Вюллерсдорф».

Вюллерсдорф вошел и с первого взгляда заметил, что случилось что-то ужасное.

– Пардон, Вюллерсдорф, – сказал Инштеттен, встречая его, – я вынужден был попросить вас зайти ко мне сегодня. Обычно я не беспокою друзей в часы вечернего отдыха, особенно своих коллег по министерству, у которых и без того столько дел. Но иначе было нельзя. Прошу вас, садитесь. Будьте как дома. Вот сигары.

Вюллерсдорф сел. Инштеттен снова принялся ходить взад и вперед: он очень волновался, ему трудно было оставаться на месте. Однако нужно было начинать разговор, он взял сигару, сел напротив Вюллерсдорфа и попытался успокоиться.

– Я пригласил вас, – начал он, – в связи с двумя обстоятельствами: во-первых, я хочу попросить вас передать моему противнику вызов и, во-вторых, быть моим секундантом. Как видите, одна просьба не лучше другой. Жду, что вы мне на это ответите.

– Вы же знаете, Инштеттен, я всегда к вашим услугам. Но прежде, чем я узнаю все обстоятельства, я хотел бы спросить, извините за наивный вопрос: неужели нельзя поступить как-то иначе? Мы с вами уже не так молоды, вы – чтобы брать в руки пистолет, а я – чтобы быть этому пособником. Прошу вас, не поймите меня превратно, я не собираюсь отказывать вам. Вы прекрасно знаете, что вам я ни в чем не могу отказать. А теперь расскажите, в чем дело.

– Речь идет о любовнике моей супруги. Он был моим другом, или чем-то вроде этого.

Вюллерсдорф взглянул на Инштеттена.

– Это невозможно, Инштеттен.

– Это более, чем возможно, это факт. Читайте! Вюллерсдорф пробежал глазами несколько строчек.

– Они адресованы вашей жене?

– Да, я нашел их сегодня в столике для рукоделья.

– А кто их писал?

– Майор Крампас.

– Роман, стало быть, разыгрался в Кессине? Инштеттен кивнул.

– Следовательно, лет шесть или шесть с половиной тому назад.

– Да.

Вюллерсдорф замолчал. Через некоторое время Инштеттен не выдержал:

– На вас, кажется, произвело впечатление то, что с тех пор прошло несколько лет – шесть или семь? Существует, конечно, теория давности, но я не знаю, применима ли она к данному случаю.

– Я тоже не знаю, – сказал Вюллерсдорф. – И я сознаюсь вам честно, суть дела заключается именно в этом.

Инштеттен посмотрел на него с удивлением.

– Вы говорите это серьезно?

– Совершенно серьезно. Сейчас не время заниматься jeu d'esprit (Игрой ума /франц./) или уловками диалектики.

– Мне очень интересно, что вы думаете. Скажите откровенно, как вы к этому относитесь?

– Ваше положение ужасно, Инштеттен, вашему счастью конец. Но, если вы убьете любовника, вы будете вдвое несчастней: к сердечной ране прибавится новая боль – то, что вы кого-то убили. Все сводится к вопросу – стоит ли вызывать его на дуэль. Разве вы считаете себя настолько задетым, возмущенным, оскорбленным, чтобы вопрос стоял только так – один из нас должен уйти: или я, или он. Считаете вы так?

– Я точно не знаю.

– Вы должны знать это.

Инштеттен вскочил, подошел к окну и в нервном возбуждении стал стучать пальцем по стеклу. Затем он быстро обернулся, подошел к Вюллерсдорфу и сказал:

– Вы правы, этого нет.

– Что же есть?

– То, что я бесконечно несчастлив, глубоко оскорблен и позорно обманут. Но ненависти я все же не чувствую, у меня нет абсолютно никакой жажды мести. И, если спросить, почему, я думаю, прежде всего, дело во времени. У нас часто говорят о вине, которую будто бы нельзя искупить. Это неверно, неверно и перед людьми и перед богом. Прежде я не подозревал, что время, одно только время имеет такую чудодейственную силу. И затем, во-вторых: я люблю свою жену, люблю еще, хотя это и странно. Все, что случилось, я считаю ужасным, но я настолько пленен ее обаянием, ее милым светлым характером, что мог бы, даже вопреки своим собственным принципам, найти в глубине души прощение для нее.