— Заткнись! — почувствовала чужое дыхание через клетку своей тюрьмы. Тогда же что-то тяжелое, может быть пистолет или их прибор ударил по прутьям рядом с пальцами.

Ужасная дрожь и отдача ударила в ладони, и я послушно отступила в глубину камеры.

Это был неизвестный охранник-Каратель, его лица не разглядишь. Я и камеры не видела, и пальцев, слышала один звук — стук собственных каблуков по камню.

Десятки голосов Клейменных жили со мной в ту ночь, пели в унисон. Они стонали то от боли, то от сумасшествия. А я опустилась коленями в капроновых колготках на холодный пол, сняла кожаную куртку и накрыла себя сверху от кромешной тьмы...прячась от нее в коленях. Она как будто живая — эта тьма. Живая субстанция, что тянула ко мне грязные руки.

— Пожалуйста...Гектор... — прошептала коже ног. Руки перекрестила на груди, убаюкивая себя… — Выпусти меня...

Просила сама у себя…

— Я боюсь темноты, — прошептала в тишине шепотом, чувствуя, как слезы падали на колени, как холодный пот заливал спину, а меня трясло не переставая. Мерзко и холодно.

И все одинокие часы, борясь с рвотными спазмами, расчесывала руку с татуировкой ногтями, как умалишенная, чтобы не ощущать темноты, как единого живого организма, нападающего со всех сторон. Хищника, жрущего спокойствие.

Как вспышка молнии озарила сознание.

— «Темнота...решетка...» — пророческие слова гадалки Рады.

Слушала стоны и еле слышный предсмертный плач Клейменых всю ночь, а тело трясло и трясло.

Я пряталась от темноты под курткой много времени. А может и мало...но для меня казались вечными эти минуты или часы одиночества. Мой кошмар ожил, самый ужасный страх, мой единственный страх.

Не знаю, когда раздался щелчок двери. Слышала сквозь куртку шаркающие по бетону шаги. А я не двигалась. Ноги, согнутые в коленях, жалобно ныли от неудобной позы.

Руки, подхватившие за талию, узнала сразу. А в тот момент было все равно. Пусть кто хочет берет.

Гектор снял с меня куртку и поставил на шаткие, непослушные ноги. Свет заливал тюремную камеру, а напротив моих глаз, только немного выше вновь равнодушное, холодное лицо.

Больше не унижусь до мольбы перед тобой.

Пустыми, непроницаемыми глазами, без отрыва смотрела на мужчину. А зрачки жгло от яркого света после абсолютного мрака. Я не плачу, я не жалею себя, просто... я не виновата, что глаза слезились от яркости.

— Дурь вышла? — поинтересовался глухо.

А я не кивнула, не отвернулась, просто смотрела, как деревянная кукла. Полностью выпотрошенная, иссушенная. И ноги не держали, и если бы не Гектор упала бы обратно на колени на холодный пол перед Карателем. В ноги после подъема прилила кровь, они противно загорелись, загудели. Потом мужчина перекинул меня на плечо, как когда-то в университете. И понес свой трофей, придерживая кистью бёдра и платье, чтобы то высоко не задиралось.

А я немного была наклонена вперед — вниз головой, равнодушно глядя на бетонный пол, на редкие светильники на стенах, загоравшиеся, пока мы поднимались обратно по лестнице.

Я — первая Клейменная, которая покидала темный дом. По крайней мере после заточения в нижних палатах никто живым не выходил. Дальше один путь — самосожжение.

В машине, закутавшись в полы собственной куртки, прятала нос и, поджав ноги к телу, пыталась согреться. Печка в машине вроде работала, а тепла не было. Лед в крови, вся кровь заледенела в жилах, даже слез не было — тоже, наверное, внутри превратились в застывшую глыбу.

Светофоры на дорогах горели оранжевым и мигали выключенные. Но на улице начинало светать, вероятно часов пять-шесть. Гектор, как обычно, выполнил угрозу. Сказал, научит послушанию — вот учил. Научил одному — что ему нельзя верить.

Когда отец посадил в темницу, я не просила его остановиться, потому что знала — бесполезно. Я для него эксперимент. Мои мольбы, как об твердую стену рикошетили вниз, в пустоту. А сегодня ночью зачем-то просила Гектора остановиться, зачем-то жалостливо умоляла, будто поверила на секунду, что в нем есть что-то человечное. Что значу для него чуть больше, чем очередная дырка. Тайно надеялась, что для него я — особенная. Каждой девочке хочется быть особенной. Я жестоко ошиблась.

Гектор взял меня за лицо, чем отвлек от мыслей, и повернул от стекла к себе. Смотреть тошно в его глаза, в груди болезненно закололо. Заледеневшее сердце. Оно тоже покрылось тонкой корочкой льда, чтобы впредь не было больно. Когда тебя учат, когда тебя наказывают... И не понятно по какой причине. За то, что крутила хвостом?

Я мягко высвободила подбородок и отвернулась вновь к окну.

— Диана, надеюсь, ты все поняла? — поинтересовался Гектор, пока мы ехали под звуки включенных поворотников, создающих своеобразный треск в тишине машины.

Говори сам с собой Каратель. Это лучше всего. Потому что ты умеешь слушать только себя драгоценного, а на остальных плевать...

Лед оттаял, почему-то слезы подкатили к глазам, и я, прикрыв ладонью лицо, полубоком смотрела в окно, изо всех стараясь не создавать ни звука, чтобы этот урод сбоку не увидел.