Но Шурочка, племянница, вторая ступень, пищит да звенит, как комар:

– Новый бутон у Виктории налился, пойдем бабинька...

Большая забота у бабиньки, а у Любиньки жизнь не стоит.

Пошли. Радостно Любиньке пройти между столетних пиний и лиственниц

в отменном порядке увидеть цветущие клумбы, за ними горку с камнями и кактусами.

– Бабинька, вдруг двугорбый верблюд пробежит!

– Верблюду небось обучили, да без штанов парней бегать, а уж лучше-ль нас будете, еще погадаем, - ворчит бабинька, свою думу думает.

Ходили в оранжерею, теплую и приторную, дивились в мелких горшках расставленным хризантемам, сикламенам и примулам. Прикидывали, чтобы купить позаметней, да подешевле. И, нанюхавшись до чоху махровой гвоздики, ничего не купили: прошли к другому входу, где уже толкались загорелые, как арапчата, пионеры и, почему-то понизив от волнения голос, спрашивали: зацветет? зацветет?

И сейчас, как вчера, как все дни, отвечал бледноликий, суровый ботаник: - по всем признакам цвести станет завтра.

В большом бассейне оранжереи, тесно сходясь загнутыми ободками, плавали круглые, как подносы, листья. Посреди, словно родители над колыбелью новорожденного, два огромных бутона цвета нежной фисташки склонились над молодым, изумрудным и гофрированным листом.

– Лист, как войдет в силу, четыре пуда сдержит!
– гордится сторожиха, по-нынешнему "техническая" служащая.

– Ах, объясните нам дальше, - просит Любинька, - вы экскурсий наслушались.

– Да все тут обыкновенное, и растет на своем месте...
– польщена техничка, - а касательно листа, только глянуть с изнанки, и секрета нет. Весь испод в толстенных жилах, ровно канаты, а в них воздух и вдут. Держит его как на пузырях. Очень все просто и нечему вовсе дивиться!

– От нечего делать и ходят, - ворчит бабинька, - вот и я сдуру-то...

– А Любиньке и не уйти: вон меж стеблями снуют сотни мордатых рыбок, вон отдел карликовых, японских...

Дубу этому двести лет, с поларшина ростом, а могуч и развесист как взаправдашний. А над ним, в вышине, хищный цветок кувшинообразный, с откинутой крышкой, как паук муху ловит.

– Крышкой захлопнет, соком польет да сожрет. До пяти в день. Заглянуть вечером - одни лапки. Тьфу!
– брезгливо плюет техничка. Плюет за ней следом бабинька; крестясь говорит:

– Последние дни... никогда цветы мух не ели. Георгина был цветок, фуксия, бальзамины. А мухоедного цветка чтой-то мы не слыхали!

Чайному кусту с чайным листом бабинька не поверила - в цибиках чай!

А на аптекарских травах, своих, деревенских: паслен, лен, шалфей, да анис - вдруг расплакалась. Вспомнила молодость, тятенькин дом, встало живей горе вечное, затаенное...

Внучонка у бабиньки зять коммунист не крестил, а - вымолвить грех октябрил. Прочила бабинька внучку имя святителя мирликийского Николая, а вышло-то что? Не имя, а кличка, как псу:

– А-ван-гард!

Вот подступит боль к сердцу и зашепчет бабинька, хоть за ларьком своим, хоть в трамвае, хоть тут вот, над травкой родимой:

– Кому авангард, а мне Ко-лень-ка!

– Старушка-то у вас, гражданочка, больно замоскворецкая, на вечерние-б курсы ее, для слабо-грамотных, - говорит техничка, - вы это какого району?

– Пойдем до греха, пойдем Любинька, - пугается бабинька и тут опрос да отметка! Банька сегодня, лучше в баньку пойдем... Кому авангард, а мне Ко-лень-ка!

– -------------

III.

Всемирная баня.

По субботам подбашенные ходили в баню. Была у них своя, излюбленная Всемирная баня, хоть стояла она не так близко, а в предместье, когда-то воспетом Карамзиным, ныне лысом, без чудесной березовой рощи, лишь обставленной пивными да бакалеей. Звалась баня в царское время "Дворянской" и владелец, стыдясь, без заминки перекрасить ее в "Интернационал", хватил Все-мирную!

На мужской половине любили в ней мыться фальшивомонетчики. По каким-то особым приметам, в окончательно голом виде они изловляемы были ловкими агентами, на полке, в сладостный миг поддания пара.

Отдыхают во всемирной бане и дела вершат, кто какие: Евланов, Антип Аггеич, с безработным Тигрой свой фамильный ведет разговор. Есть у безработного имя, отчество, как у всех, с крещенных времен, однако и все и сам он забыл уже какие: Тигра и все.

Лют на выпивку, а за товарища - зверь. С Антип Аггеичем приятели.

– Дело, братец Тигра, - потоп, - жалобится Антип Аггеич, - как ни крутись - не вынырнуть.

– И-изложи дело-то! Тигра подзаикивал малость, и вдруг, захлебнувшись от слова, прядал космами черных волос, будто конь. И-изложи...