– Не скажу, – улыбалась я, – Зазнаешься еще.

В ответ Дава притворно горестно вздохнул, придвинул ко мне салатик, бутерброд довольно внушительный, и вилку.

– А я, между прочим, скучал, сильно – сильно, – Дава принялся жевать салат, в промежутках горестно вздыхая, – Дня не проходило, чтобы о тебе не вспоминал. Бродяга вот не даст соврать.

Я рассмеялась. Дава был такой смешной и домашний, что без улыбки на него нельзя было смотреть.

– Вот, слышал? – любимый уже на пса посмотрел, – Я ж говорил, смех у нее красивый.

– Да ну тебя! – отмахнулась я, отпивая молоко из стакана.

Чайник вскипел, и я решила сделать чаю для Давида.

– Сиди, я сам! – остановил он меня.

– Нет, ты ешь, – мягко настояла я, и погладила по плечу, – Мне не трудно.

Дава улыбнулся, поцеловал мою ладонь и выпустил ее. Я направилась к чайнику, опустила пакетик чая в приготовленную кружку, влила в нее кипяток. Решила, что кофе мне все же не помешает. И принялась рыться по шкафчикам в поисках кофе. Турка обнаружилась сразу вместе с несколькими банками с разными сортами кофе.

– Что за бунт на корабле? – недовольно проворчал Давид, наблюдая, как я наливала воду в турку.

А я, повернув голову, показала ему язык. В ответ Дава недовольно рыкнул, но возражать больше не стал.

Сварив кофе, я перелила напиток в чашку и, прихватив чай Давида, вернулась к нему.

– Пора уже мне браться за тебя, солнце, – вздохнул Давид, отпивая из кружки, той самой, подарено мной ему, – Кофе пить, еще и на ночь, вредно.

– Ты хранишь ее, – задумчиво проговорила я, проследив взглядом за кружкой, – и песню слушаешь.

Давид улыбнулся, обнял меня за плечи и к себе прижал.

– Потому что ты подарила, – наконец, ответил Дава, когда я уже и не ожидала его услышать, – Можно я расскажу тебе, как жил после того дня?

– Давай, мне очень интересно, – не слукавила я, и рукой по его щеке провела, испытывая необъяснимое желание постоянно его касаться.

– А хотя нет, я тебе за все пятнадцать расскажу, – улыбнулся Дава.

Отодвинув пустую тарелку, Давид принялся поедать булочки. Они казались такими маленькими в его руках, вот только я и одну с трудом смогу съесть.

– В десять лет ты была чудным ребенком, – начал Давид свой рассказ, – Угловатая, немного смешная. Кудряшки вечно торчащие и эта твоя смешная челка.

– Было модно, – оправдалась я, – Мальчишки в школе уверяли, что я красивая.

– Красивая, – согласно кивнул Давид, – а в шестнадцать стала совсем красавицей. Правда, волосы состригла. Меня тогда едва инфаркт не хватил. Даже скорую вызывал. Честное пионерское. Костик коньяком отпаивал, свято веря, что виной всему финансовый отчет за год.

– Давид Сергеевич, – улыбнулась я, представляя его с мокрым полотенцем на лбу и карвалолом в руках. А рядом Костик круги наворачивает с бутылкой коньяка.

– Ты росла, а потом вдруг решила, что стала взрослой, – продолжил рассказ Давид, и притворно горестно так вздохнул, – На девятнадцатый день рождения вам, Полина Аркадьевна, вздумалось кутить. Первый курс, друзья новые, взрослая жизнь, в общем.

И я вспомнила, о чем говорил Давид. В то время за мной ухаживал паренек с параллельного курса. Но я не особо обращала внимания на него, у меня ведь был уже в то время идеал и предел мечтаний. И именно в мой день рождения тот самый паренек решил устроить «сюрприз», устав от постоянных отставок. Встретил якобы случайно меня в клубе, где мы гуляли с девчатами, и прижал к стене. В то время я испытала настоящий шок, правда со временем все воспоминания стерлись. Оказывается, только у меня. Но помниться, что охранники клуба вовремя успели оттащить парня, которого, к слову сказать, долго не было видно в универе, а спустя год мы случайно встретились в студгородке. Он прихрамывал немного, и мимо прошел, не обратив на меня внимания.

– Скальников? Ты его? Или Костик? – не поверила я.

– Всегда его фамилию забываю, – отмахнулся Дава, – Точно, Скальников.

– Дава? – все еще ожидала ответа, – Парень теперь по жизни хромой. Вы с Костиком его так?

– Неа, Костян у нас пацифист, – вздохнул Давид, – Вот из калаша шмальнуть он может, а так, руками, моральные принципы не позволяют.

– Дава, ну, так нельзя же, – пожурила я его.

– Пусть скажет спасибо, что вообще жив остался, – отмахнулся Давид, – Ему тебя можно, значит, когда ты без защиты. А его трогать нельзя? Хрен там!

– Меня значит, трогать нельзя? – переспросила я.

– Нельзя, – подтвердил Давид.

– Никому? – я подперла руками подбородок, смотря на любимого.

– Никому, – улыбнулся Давид.

– Даже тебе? – скорее утвердительно, чем вопросительно выдала я.

Дава долго смотрел на меня, потом встал, осторожно опуская руки. Шею размял и к соседнему столу отошел. Взял пепельницу, пачку сигарет, зажигалку. Открыв окно, прикурил. Выпустив облачко дыма на улицу, вновь взглянул на меня через плечо. Мне всегда нравилось смотреть, как он курит. В его длинных пальцах сигарета казалась крошечной совсем, а огонек напоминал кусочек солнца, то потухал, то вновь загорался.