— Вам что-то не понятно? — Почувствовав подсознательно, что я сейчас уткнусь лбом в парту, спросил меня историк.

— Цифра одна не ясна, — я потряс головой, прогоняя предательский сон. — У вас на плакате написано, что рабочий день сократили в 1897 году до 11,5 часов. А ещё раньше работали по 14 часов в день.

— А что в этом не понятного? — Удивился историк.

— Ну, вот смотрите, — я встал из-за парты. — Допустим я хозяин завода. Если у меня рабочий будет пахать по 14 часов в день, я как коммерсант вылечу в трубу. Разорюсь. Давайте считать: первые семь часов человек отработает, как положено, а вторые семь часов, измотавшись физически, он мне столько брака наляпает, столько инструмента перепортит, что лучше бы вообще не приступал. И на следующий день трудиться нормально не сможет. И это если рабочая операция относительно простая. А если ремесло сложное, допустить литьё. Представим, что работник в литейке пашет ежедневно 14 часов, то он помрёт через полгода. А чтоб нового специалиста обучить на эту должность потребуется несколько лет. Кто в здравом уме забивает гвозди микроскопом? Почему мы априори считаем, что люди прошлого были глупее нас? Я не вижу ни логики, ни правды в этих цифрах. Спасибо за внимание, — я сел обратно к красавице Тоне.

— Кто хочет ответить, товарищу новенькому ученику? — Ловко перевёл стрелки Роман Петрович, затем посмотрел на несколько поднятых рук и сказал, — отвечает Сидоров.

С третьего ряда подскочил высокий и прыщавый парень лет двадцати с хвостиком:

— Поэтому и свершилась Великая Октябрьская революция, чтобы облегчить жизнь нам, рабочему классу!

Ответ прыщавого был встречен дружными аплодисментами. И даже Тоня посмотрела на меня как триумфатор на поверженного врага.

— Теперь вам всё понятно? — Хитро улыбнулся историк.

— Гениально, — хмыкнул я. — Если меня вдруг спросят, как пройти в библиотеку, я так и отвечу, что именно для этого и свершилась революция, чтобы люди могли ходить в читальный зал. И вообще — это же универсальный ответ на любой исторический вопрос. Спасибо, Сидоров!

В классе раздались редкие смешки, поэтому Роман Петрович постучал указкой по своему учительскому столу.

Всё же до конца первого урока я не досидел, уснул минут за пять, и чуть-чуть не рухнул на колени своей хорошенькой соседке по парте. И когда прозвенел звонок на перемену, я облегчённо выдохнул. «Надо же, устал от этой бессмысленной информации, как будто смену за станком отстоял, — мелькнуло в голове. — Какое-то накопление капитала, обострение эксплуатации. Весь мир его накапливал, и во всем мире обострялась эксплуатация. Но только в России к власти пришла группа человек без единого русского в её составе. Валить нужно из школы, пока мозги целы!»

— Зря ты со мной сел, — призналась Тоня, когда вокруг серьезные двадцати и даже тридцатилетние женщины и мужчины вмиг превратились в нашкодивших школьников из начальных классов. Кто-то просил списать, кто-то прыгал, как на танцплощадке, кто-то кого-то тыкал в спину шариковой ручкой.

— Не знаю, по-моему, ты тут самая красивая, — улыбнулся я, разглядывая симпатичное лицо девушки.

— Дурак, сейчас Субботин заявиться, что будешь делать? Кстати, вон он, — кивнула красотка на какого-то «Бармалея», что протиснулся в узкий для него проём дверей.

И вдруг в классе наступила тишина, весь народ напрягся, чтобы посмотреть, как это «чудовище» будет ставить меня на место.

— Не приставай к нему, — заступилась смелая соседка по парте, когда эта «образина» уставилась на меня, остановившись всего в паре метров.

— Это моё место, — прохрипел прогульщик Субботин тоном, не терпящим возражений.

— Твоё место, хрюндель, там, куда я тебе укажу, — я встал со стула, и кивнул головой на заднюю пустую парту. — Сегодня можешь посидеть вон там, у мусорного ведра. Только харю в него свою не суй. Как-никак находимся в храме науки, поэтому держи морду в чистоте.

Я заметил, как у этого бабуина сжались кулаки и быстро забегали маленькие злые зрачки. Не знаю чем, но этот невысокий коренастый и широкоплечий с большим брюхом мужик напомнил мне одного «долбня» из телевизора, из будущего.

— Пошли, — Субботин кивнул башкой и, издав неприятный цыкающий звук ртом, развернулся и, переваливаясь как медведь, пошёл на выход.

— Не ходи с ним! — Зашептала Тоня, и даже успела схватить меня за руку.

— Да парень, не связывайся с Субботиным, по нему давно тюрьма плачет, — сказала ещё одна девушка с передней парты. — Он в нашем Канавинском районе уже много дел натворил.

— Девушки милые, спокойно, — улыбнулся я, так как у самого кулаки зазудели, а тут такой до боли знакомый образ. — Сейчас я его в одно место макну головой, освежу ему причёску, глядишь и мозги на место поставлю.

— Куда это ты его макать собрался? — Заинтересовался «естествоиспытатель» Сидоров.

— Там, где будет в туалете свободная кабинка, туда и макну, — бросил я и поспешил за грозой Канавинского района.

«Не зря в школу пришёл», — радовался каждый кусочек моего тела. Поэтому в туалете долго махаться не пришлось. Сначала пробил Субботину в солнечное сплетение, затем добавил по печени и почкам. Он конечно кабан здоровый, но руки его коротки против Вани Тафгаева.

— Куда, сволочь толстая, макаться предпочитаешь? — Спросил я, держа хулигана за воротник и поставив его на четвереньки, чтобы даже и не думал отмахиваться. — Есть одно отделение почище, и есть немного неаккуратно-обработанное.

— Отцепись сука, — прохрипел хрюндель.

— Учитывая, что это твой первый залёт, окуну тебя там, где почище, я ведь не зверь, — я залепил Субботину ещё один хлёсткий удар в бочину, и пока он хватал ртом воздух, резко подтащил его макнул и смыл. Туалетный чугунный сливной бочок, который хитроумные сантехники прикрепили под потолком, сработал как точнейшие швейцарские часы. Вот что значит советская техника!