Кино хорошее, и песни тоже – некоторые у меня есть на кассете.

После кино иду к ГУМу. Захожу в «Патент» -кооперативный магазин. Он только недавно открылся. В нем – разные нормальные шмотки, только все дорого. Джинсы вареные – сто двадцать рублей. Кооператоры – гады, спекулянты сраные. А народу в магазине – целая толпа, и почти одни бабы: смотрят шмотки, мерят, тоже воз-бухают, что дорого.

Сбоку от ГУМа, где вход на стадион, в деревянных будках, всегда что-то «выбрасывают», и там стоит очередь. Сегодня – тоже, но небольшая. Я спрашиваю у мужика: – Что дают?

– Джемперы польские.

Подхожу ближе, смотрю. Джемперы лажовые, но мне и не надо.

Хочется жрать. Баба в грязном белом фартуке продает беляши. Сую ей пятнашку, она дает мне жирный беляш в поносного цвета бумажке. Я жую его по дороге к остановке.

Идем с Батоном к Чиче. Она до девятого была у нас в классе – тихая такая, чмошная: ее даже никто не щупал. Потом ушла в семидесятое учило и стала всем давать. Батон с ней побазарил, сказал, что придем вдвоем.

По дороге я говорю Батону:

– Слышь, может, зря все допили? Может, надо было взять ей чернила?

– Она не пьет.

– Откуда ты знаешь?

– Я тебе говорю.

– А почему не пьет?

– Сам у нее спроси.

– Ладно, спрошу.

– Только пиздить ее не надо, понял? Сказала – все нормально, дает двоим, все по-хорошему. Так что не трогай, ладно?

– Ладно.

Чича живет с мамашей в пятиэтажке около школы. Помню, как эту пятиэтажку строили, как убирали кран, как заселяли, – я все это видел в окно. Я еще малый был – года три, может, – но это помню. И помню свой день рожденья, четыре года. Родоки купили торт, вставили в него четыре свечки и зажгли, чтоб я задул. А я как раз срать захотел. Мамаша принесла горшок, и я сел. Сидел, срал, а на торте горели свечки.

Звоним. Чича открывает. На ней синяя «мастерка» от спортивного костюма и черное эласти-ковое трико со швами спереди. Швы полопались, из них торчат нитки.

– Привет, – говорит Батон.

– Привет, заходите.

– Ты одна?

– Одна, не бойтесь.

Мы разуваемся.

– Ну, ты, это самое, посиди пока на кухне, а? – говорит Батон.

– Ладно.

Раз добазарился, пусть идет первый, само собой. Бухнуть бы еще, только у Чичи ничего не будет, раз она не пьет. Хотя мамаша ее, скорее всего, пьет: в углу – целая батарея бутылок от пива, водяры и чернила.

Из мебели – три старые табуретки, стол и буфет, как много у кого на Рабочем: одна дверь высокая, одна низенькая, над ней – откиднушка, а сверху – стекло. У нас тоже такой был, пока родоки не купили в том году кухонный гарнитур.

В буфете за стеклом – фотографии. Чичина мамаша со своим мужиком – он давно умер, а на фотографии еще молодой. И Чичина мамаша – тоже молодая, но смотрится, как колхозница. Губы накрашены криво, волосы – в клубке, как у деревенской бабы. На другой карточке – Чича малая, видно, еще в саду: в белых гольфах, с бантиками.

Сидеть на кухне надоедает. Я поднимаюсь и иду к двери комнаты, приоткрываю и заглядываю.

Батон и Чича сидят на диване, и она ему дрочит. Значит, не встал. Батон в майке и носках, на Чиче – лифчик и трусы.

– Может, возьмешь, а? – спрашивает Батон.

Она мотает головой.

– Ну, возьми, ты ж видишь, что… А?

– Ладно.

Чича становится на колени, берет хуй Батона в рот.

У меня встает, я расстегиваю ширинку и начинаю дрочить. Пока Батон тащится, я спускаю на дверь. Чича выплевывает малофью на пол. Я отхожу от двери, обуваюсь, одеваю куртку и выхожу. На лестнице достаю пачку «Астры», закуриваю.

Каникулы кончились, опять учеба. На перемене выхожу на боковое крыльцо стрясти сигарет. Там курит девятый класс. Деловые стали, выделывают-ся. В восьмом были пацаны как пацаны, а пришли в девятый – стали много на себя брать.

Я подхожу, здороваюсь.

– Дайте кто сигарету, а?

– Нету. Все разобрали, – говорит Лысый. – Если хочешь, оставлю добить.

– Дрон, у тебя вон пачка в кармане.

– Это пустая.

– А ну-ка покажи!

– Зачем показывать? Ты что, Бурый, мне не веришь?

– Сказал – покажи.

Дрон вытаскивает пачку «Космоса», открывает. Там еще пять сигарет.

– Что, видел? Больше не увидишь.

Он сует пачку назад в карман, остальные рогочут.

– Тебе въебать или как?

– Ну, рискни здоровьем.

Дрон ниже меня – малый, но залупистый. Он в том году на меня полез на коридоре – и получил. Я ему рассек губу, наставил фиников. Он потом полчаса сидел в классе и плакал, но не заложил, – все-таки свой пацан, не лох какой-нибудь. Пацаны говорили – он сейчас на каратэ ходит, но это все ерунда. Дохлый – он и есть дохлый.