— Но она…

— Ничего страшного. На выходные приедете, проведаете ее. Вкусненького что-нибудь привезете. Старые женщины любят сладкое. Зефирчика ей купите там, конфеток.

— Выходные еще не скоро…

— Вот и прекрасно. Заодно и она успокоится.

— Да, но…

— Лидочка, — вздохнула Сима Васильевна и ее маленькое морщинистое личико на миг разгладилось, — в жизни, все, что ни происходит — к лучшему. Дайте время вашей соседке прийти в себя. Она старая женщина, вот так сразу все менять ей уже сложно.

Машина ворчливо громыхала, с плеском и бульканьем прыгала по вязким придорожным лужам, ломила по тягучей жиже, объезжая ухабы и рытвины, поднимая веер грязных тяжелых брызг, а я тупо смотрела, как ветер гонит стадо свинцовых облаков куда-то за горизонт, на все эти перелески, поля, деревеньки, и всё не могла успокоиться.

Я постараюсь сюда вернуться. И все выясню!

Почему она пропала? Как оказалась здесь? Почему никто ничего толком не знает? Почему она не идет на контакт? Нет ли здесь руки семейства Горшковых?

Вопросов слишком много.

А Римму Марковну отсюда я заберу однозначно.

Точка.

Гудок рычал, острыми иглами царапал барабанные перепонки. Густая человеческая лавина с шумом катилась к депо, концентрируясь многоголосым водоворотом у проходной. Вдобавок, на деревьях у конторы сидели какие-то придурошные птички и наперебой орали, соревнуясь, кто громче. Хотелось взять булыжник и со всей дури метнуть в это пернатое евровиденье. А еще лучше — жахнуть напалмом, причем не только по птичкам, но и по депо "Монорельс". Во всяком случае, любой шум сегодня я воспринимала крайне нетолерантно. С утра дико болела голова, а в глаза словно насыпали мелкозернистого песка с солью. Очевидно, у Лидочки случались мигрени, и теперь я по наследству вовсю "наслаждаюсь" затяжным приступом адской головной боли, до темноты в глазах. Соответственно и настроение у меня было категорически не очень.

В непроветриваемом кабинете было не продохнуть, пахло нехорошо и голова стала болеть сильнее. Я распахнула форточку, но этого оказалось мало. Тогда я открыла все окна, позволяя свежему потоку проникнуть в душное нутро кабинета и вытеснить спертый воздух.

Сегодня я должна была сводить всю штатку по депо с учетом новых вакансий и выбывших старых, поэтому сперва полагалось выполнить это в черновике, для чего нужно было склеить между собой несколько листов по ширине в длинную-предлинную "глисту", затем расчертить это все безобразие на одинаковые по размеру столбики. И только после этого можно было заполнять, но карандашом (чтобы, если что, подтереть помарку). В общем, работа предстояла нудная, дотошная, а терпения у меня сегодня было не очень: плюс мигрень, расстройство из-за Риммы Марковны — всё это усугубляло и так дурное настроение.

Поминая нехорошим словом технологии этого времени, я мечтала о простой табличке Exel. Вдобавок клей был силикатный, вонючий, быстросохнущий и склеивал, гад, больше пальцы, чем бумагу. Когда я начала чертить линию, на тех участках, где клей капнул, линия рисоваться не захотела, вильнула сильно вбок и пришлось отрезать этот лист и приклеивать новый, а потом расчерчивать все заново.

Это здорово-таки меня выбесило.

Я экспрессивно разразилась длинной полуматерной тирадой, попытавшись процитировать большой и малый петровский загиб, правда в собственной авторской интерпретации (чертей и ангелов заменила на орков и котиков, ну, и остальное все тоже мое).

И в этот момент, распахнулась дверь и в кабинет ввалилась благоухающая разнокалиберными дешевыми духами, шумная толпа: коллеги пришли веселые, со смехом. Я поперхнулась на слове "блудовместилище раскоряченное" и вовремя успела замолчать.

На меня внимание сперва не обратили, минуты две, пока раздевались и устраивались за столами, но вот потом…

— Девочки, что ж так дует! Кошмар! — воскликнула Фуфлыгина и бросилась закрывать окно.

— Товарищ Горшкова, вы не видите? Такой сквозняк по кабинету, а вы окно не закроете! — возмутилась Базелюк, пробегая мимо меня к другому окну и по дороге обдав крепким запахом застарелого пота и пропитавшими одежду ароматами жаренного лука.

— Да это же она сама все и пооткрывала! — аж подскочила Жердий. — Клавдия Тимофеевна, и мое заодно закрой, а то я не переобулась еще.

— Пусть Горшкова закрывает, раз устроила тут северный полюс! — рявкнула недовольная Фуфлыгина и вернулась на свое место.

Я молча, методично чертила линии, отмеряя линеечкой по четыре сантиметра.

— Горшкова, окно закрой, — не унималась Жердий.

Я улыбнулась и покачала головой:

— Хорошо, Галина Митрофановна. Сейчас вот закончу штатку и закрою.

Жердий аж побелела от такой моей наглости и заорала как резанная:

— Ну вы посмотрите, что творится!

— Галя, сама лучше закрой, — сказала Лактюшкина. — Ты же видишь, она издевается над нами.

Окинув меня ненавидящим взглядом, Жердий пошла закрывать окно, демонстративно в одной туфле.

Я продолжала методично чертить столбики. Что приятно, голова от всего этого болеть перестала.

— Лидия Степановна, — нависла надо мной Лактюшкина. — Извольте объяснить свое возмутительное поведение!