– Не придирайтесь, Жак. Я бьюсь с ними от имени светлых идеалов рыцарства.

– Вы бьетесь с варварством сегодняшнего дня от имени варварства прошлого.

– Ого! А вы? Я-то знаю, за что умру. И знаю, как это сделать - у меня хорошие учителя: Тристан и Гавэйн, Роланд и Ланселот, Сид и...

– Зигфрид, - вставил вдруг Дятлов.

– Да, и Зигфрид.

– Вот и славно, д'Арильи. Вот и договорились.
– Декур говорил беззлобно, но с неприязнью.
– Вас не переубедишь, а вот Пьеру, которого вы пичкаете рассказами о славном французском рыцарстве, неплохо бы понять, что феодальная символика фашизма не случайна. Есть в рыцарском кодексе та апология ограниченности, которая питает нацизм. Причем немецкое рыцарство так же мало отличается от французского, как люди Кальтенбруннера от головорезов Дарнана.

Д'Арильи резко выпрямился, и его узкая голова поднялась над бруствером.

– Спрячьте голову, - сказал Дятлов.

– Хотя бы в храбрости вы не откажете французскому рыцарю?

– Не откажем, не откажем, - заторопился Дятлов, - нагнитесь только.

– А умирать надо без звона, д'Арильи.
– Декур перевернулся на спину и принялся задумчиво жевать травинку.
– Вы спрашивали, во имя чего я согласен умереть? Видите ли, я склонен смотреть на себя, как на лист большого дерева. И если лист отрывается и падает на землю, он удобряет почву. Качество почвы зависит от качества упавших листьев. А чем плодороднее земля, тем прекрасней будущий лес. Будущий, д'Арильи!

– Этак вы договоритесь до того, что во имя будущего процветания надо угробить как можно больше хороших людей, - нашелся д'Арильи.

– Надо не надо, а в истории так и получается.

– Ну, а вы, Дятлов, - д'Арильи не выдержал и обратился к нему прямо, вы, конечно, согласны с вашим собратом-марксистом? Что скажете?

– Скажу, что справа в трехстах метрах танки.

Пьер увидел несколько коробочек с лягушачьей камуфляжной раскраской. За ними густо шли эсэсовцы.

– Не менее роты, - сказал Декур.

– Давайте лучше посмотрим базар в Коканде. Или вот - "Коммунальная квартира". О чем это?

– Забыл. Школьные знания быстро забываются.
– Гектор смутился.

– А играм учат в школе?

– Не совсем так. Школа и сама игра. Вернее, часть ее. Игра шире. Ведь игра - это жизнь.

– Возможно, вы правы, - сказал Пьер.

– А знаете, как называлась моя начальная школьная игра? "Розовый оболтус".
– Гектор от души хохотнул.
– В средней школе я играл в "Чуффетино", а вот высшая называлась вполне серьезно: "Пилигрим с Альтаира". Нас учили этике общения с пришельцами. Ох и весело же мы играли! И знаете, кто был отчаяннее всех, тот многого достиг. А кто смотрел в рот учителям и хватал пятерки, те оказались в сетях привычных, проверенных знаний, разучились спорить. А когда спохватились, хотели выпутаться - было поздно. У нас даже закон был, преследующий дидактиков, заглушающих творческие задатки малышей. Ну вот, однако, и базар. Заглянем, а там и в "Коммунальную", согласны?

Пьер кивнул. Они прошли ворота, выбеленные известью, и окунулись в цветную, громкую, жаркую круговерть. Кричали люди и ослы, пели нищие, с минарета плыл самозабвенный голос муэдзина. Горы груш истекали желтым соком, светилась покрытая белым пухом айва, бугристые комья винограда всех цветов - от янтарного до сине-черного - нежно тяжелели в тазах. Маленькими египетскими пирамидами громоздились курага и урюк, барханам изюма, арахиса, грецких орехов не было конца. Торговцы в тюбетейках и стеганых халатах, перехваченных пестрыми треугольными косынками, тягуче покрикивали, таскали бесконечные корзины, а чаще, скрестив ноги в благодатной тени просторного навеса, неспешно тянули чай из надтреснутых пиал, Пьеру захотелось пить, но Гектор, предупреждая его желание, уже вел его к чайханщику. Коричневолицый старик в грязной чалме щепотью насылал чай в пузатый фаянсовый чайник с надбитым носиком, налил кипятку и, передавая напиток Гектору, глянул на них из-под бровей. Пьера поразила кроткая мудрая печаль его выпуклых глаз.

Гектор накрошил в тарелку белую лепешку, и они принялись за чай. Все вокруг было в движении, один осел как вкопанный стоял посредине площади. На осле сидел молодой человек с реденькой бородкой. Босые пятки его утопали в белой пыли. Он громко понукал животное, но то не желало двигаться. "Вот говорят, ишак - глупое создание, - весело выкрикивал молодой человек, - но этот ишак совсем не глуп, если не хочет уносить меня из ваших несравненных мест!" Толпа смехом встречала каждое его слово.

– Ну как, хорошо передана атмосфера?
– спросил Гектор, когда они покидали базар.

– Я не знаток Востока, но впечатление ошеломляющее.

Гектор был доволен.

– А какую помощь вы оказали бы нам, сделав замечания по играм, вам близким. Представляете, как драгоценна критика очевидца, скажем, того же движения Сопротивления для постановщика игры?

...Дятлов отбросил ненужный пистолет и тяжело опустил руки. Они приближались не спеша. У одного - лицо молодое, румяное, с рыжей щетиной. Другой - постарше, побледнее, в очках. Дятлов стал различать слова.

– Ты посмотри на него, - говорил молодой, - какая бандитская рожа. Такого и брать не хочу. Шлепну, и все.

– Давай, Фриц, давай, - улыбаясь, ответил бледный.

Молодой немец поднял автомат.

"Надо же - Фриц. Имя-то какое - нарицательное", - подумал Дятлов. Он сжал зубы, каменея желваками щек.

– Господа!
– раздался вдруг звучный голос.

Дятлов вскинул веки. Немцы непроизвольно оглянулись. В десяти шагах позади них стоял д'Арильи.

– Падайте, Базиль!
– закричал он.