Какие прозрения, какие высоты духа, какие горние пределы открывались Верке-усатой в общении с Дымшицем - нам не ведомо; случалось, он упрекал ее в грубости чувств или узости кругозора - она соглашалась, чувствуя, что он ценит и уважает в ней то, что никакими изысками не обрящешь: литую, хитрую пробивную бабу, видящую людей насквозь, переплюнувшую со своим никаким образованием финансово-торгового техникума всех его космонавток и длинноногих красоток. Они пили, болтали, хохотали, храпели, опять пили и веселились два дня и три ночи; в этих отключках, пролетавших со световой скоростью, было что-то еще, чего Вера Степановна не смогла бы определить и не пыталась - сумасшедшая полнота бытия, спрессованного алкоголем, торжество диалога, подобного мускулистой рыбе, выхваченной в четыре руки из летейских вод и хлещущей по губам колючим склизким хвостом. Праздник точных формулировок, стреляющих нарзаном прозрений, дурашливая беспечность и гулкое отупение от хаоса зазвучавшего, ожившего мира - такую они оставляли по себе память, эти загулы, и по прошествии двух-трех месяцев Вера Степановна начинала маяться, тосковать, заранее подчищать дела, выкраивая свободный уик-энд, как говорили ее новые партнеры по бизнесу, наконец звонила Тимофею Михайловичу на "Росвидео" и строгим начальственным голосом говорила:

– Ну что, друг ситный, мать твою так, не пора ли нам по маленькой дернуть?

– А может, и пора, - соглашался Дымшиц, севший под занавес перестройки в кресло исполнительного директора концерна "Росвидео".
– Пора, мой друг, пора, покоя сердце просит...

– Запоя, - уточняла Вера Степановна.

– У тебя, Вера Степановна, что ни слово, то золото... Стало быть, в пятницу у нас Лихоборский торговый дом. Я записываю: девятнадцать ноль-ноль, ЛТД...

– Ты мне, Дымшиц, фирму не марай, пиши лучше ЛТП, все там будем. И жену предупреди, чтоб потом не звонила по двадцать раз, не дергала. Нех... дергать людей, когда они отдыхают, верно я говорю? Это тоже запиши в свою книжицу, друг любезный...

Анжелку она с годами как-то перестала стесняться совсем, полагая, что у дочери было время свыкнуться с ее образом жизни, это во-первых, а во-вторых дите подрастало и нуждалось в каких-то опекунах, покровителях, в каком-то обществе, а лучшего общества, чем общество Дымшица, у Веры Степановны просто не было. Разумеется, она понимала, что покровительство лихого друга, цыганистого чуда-юда в отношении взрослой дочери может зайти куда как далеко, но и на этот счет у нее имелись некоторые соображения, о которых мы расскажем позднее. Что до самого Тимофея Михайловича, то он давно разглядел вокруг Анжелки облако прохладного лунного света, в котором она жила, как гомункулус в колбе, и наблюдал это явление с нарастающим воодушевлением звездочета, открывшего приближающуюся к Земле комету. Даже сам факт, что Верка-усатая могла произвести на свет нечто застенчивое и длинноногое, казался невероятно трогательным и требовал отдельного осмысления - но и без околичностей достаточно было взглянуть разок на Анжелкину фильмотеку, на все то, что натаскало в свою каморку это молчаливое белобрысое создание, на всех этих Антониони пополам с Анжеликами, Бунюэля, мирно соседствующего с Томом и Джерри, Тарковского, круто поперченного восставшими из ада, чтобы почуять изумительный дух окрошки, настоянной на нежных девичьих мозгах неразговорчивой троечницы. Лягушачьи подростковые лапки, унизанные серебром - золота Анжелка не понимала, а к серебру тянулась, как все люди лунного света, - залитованный образ царевны Несмеяны, мающейся в панельном тереме бывшей бутлегерши, дразнили цыганское воображение Тимофея Михайловича. Тем не менее он старательно соблюдал аккуратность в обращении с дочкой Веры Степановны, несколько даже пережимая по части отеческого благодушия, - эдакий домовитый толстый заяц в кухонном фартуке, выращивающий морковку впрок, бородатый заяц-конокрад с садовой лейкой наперевес.

С годами у них сложились фамильярные, то есть почти семейные отношения: Анжелка обращалась к нему на "ты", задушевно именуя Тимой или Тимошей, и регулярно нагружала просьбами достать тот или иной фильм, обделенный вниманием видеорынка. В этом плане возможности Дымшица были едва ли не безграничными. Он безотказно выполнял поручения, не любопытствуя, чем вызван ее интерес, всегда настойчивый и конкретный, а чаще элементарно отслеживая его по публикациям в популярных изданиях; сверяясь с запросами, он стремился вычислить аномальную, не поддающуюся никаким логическим описаниям траекторию полета кометы и даже пытался корректировать ее курс кассетами от себя, отбирая фильмы тщательно и как

бы немножко на вырост - потуги стареющего ловеласа, отсылающего букет прелестнице.

Со своей стороны, Вера Степановна тоже отслеживала их отношения, за недостатком времени не вдаваясь в подробности, а больше полагаясь на отточенное чутье ловца человеков, подсказывающее, доколе выбирать леску, а когда подсекать. Первый звоночек для Дымшица прозвенел в одну из загульных пятниц, когда они только-только пропустили по первому стакану и по-семейному ужинали на троих ароматным харчо, полыхающим стеклянно-оранжевой роговицей бараньего жира; посмотрев на оживленные лица Анжелки и чуда-юда, Вера Степановна изрекла:

– Ты, Тимофей Михайлович, помидоры на рынке берешь, у азеров, а они, говорят, мочу в помидоры впрыскивают, чтоб краснели от аммиака...

– Да?
– удивился Дымшиц.
– А я думал - просто пересолил...

Анжелка, подносившая ложку ко рту, медленно опустила ее в тарелку.

– Шутка, - отыграл Дымшиц.

Вера Степановна загоготала, заколыхалась, промокнула подбородки мятым кухонным полотенцем и пояснила дочери:

– У старого бородатого хрена все шутки соленые... Я, собственно, что хотела сказать-то? Ты как-то обмолвился, друг любезный, что у тебя во ВГИКе есть свой человечек...

– И не один, - взглянув на Анжелку, подтвердил Тимофей Михайлович.

– Вот и славненько. Мы ведь, Тима, в этом году школу заканчиваем - хорошо бы нас определить туда, на факультет этот, как его...

– ...экономики кино, - подсказала Анжелка.
– Только у меня по алгебре тройка.

– С минусом, - уточнила Вера Степановна.
– Но ничего. Тройку там, четверку совместными усилиями нарисуем. А вот дальше...

– Дальше будем смотреть, - подытожил Дымшиц, соображая, как всегда, быстро и четко.
– Есть у меня во ВГИКе одна такая мадам, завкафедрой называется кафедра у нее действительно выдающаяся во всех ракурсах, я на ней в семьдесят то ли решающем, то ли определяющем высший пилотаж изучал - так вот, она посмотрит Анжелку, поговорит тет-на-тет, а дальше - в зависимости от диагноза. Боюсь, однако, девочки мои хорошие, что спохватились вы поздновато. Может, легче замуж выдать?

– Давайте-давайте, - Анжелка встала из-за стола.
– Потом расскажете, что решили.

– А как же, - посмеиваясь, пообещала Вера Степановна.
– Наливай, Тимофей Михалыч.

– Я, может, вообще поступать не буду, - сказала Анжелка уже в дверях.

– А куда ты, извиняюсь, денешься?
– удивилась Вера Степановна.

– Куда захочу, туда и денусь. Или вообще никуда не денусь. Буду твоей домработницей, вот и все.

– Мне, лапуля, дочь-домработница на хрен не нужна, так и запомни. Эта твоя экономика кино тоже по нынешним временам фуфло - какая там в узду экономика, когда кругом сплошное кино - а все-таки лучше, чем сидеть дома. Так что одно из двух: либо в институт, либо в люди.