– А я в пятнадцать был ещё дитё дитём. Меня родители пасли, как ягнёнка. Целыми днями объясняли, что хорошо, что плохо.

– Мне это объясняли воспитатели.

– В детском саду?

– В интернате. Я же в интернате рос до одиннадцати лет.

– А родители где?

– Которые усыновили? В Арзамасе.

– Мм… А настоящие?

– Отца нашёл не так давно. Военный на пенсии, живёт под Ярославлем. О моём существовании не знал.

– А мать?

– Мать умерла лет семь назад. Они с отцом расстались ещё до моего рождения.

Оба молчат, слыша, как во дворе верещит автомобильная сигнализация, затем Игорь говорит:

– Вот я и решил, что у меня будет нормальная семья. Правда, не получилось.

– А чего с женой развелись?

– Сложно сказать. Она ударилась в бизнес, детьми не занималась. Младшего вообще я воспитал.

– У меня наоборот: жена дочек мне особо не доверяет. Как чувствует! – Арсен усмехается, обхватывает голову Игоря и ворошит волосы.

Сигнализация, наконец затихает.

– Семья – это самое главное, – говорит Игорь, уткнувшись Арсену в плечо. – Без неё, как у Маркеса: сто лет одиночества. Ты же читал Маркеса?

– Читал. Только мне больше нравится "Полковнику никто не пишет".

Они снова молчат. Небо за окном понемногу начинает светлеть. Игорь высвобождается из Арсеновых объятий и говорит:

– А ещё важно, когда у тебя есть наставник. Обычно эту роль выполняет отец. Но я, считай, без наставника рос.

– А у меня был. Клубнику вместе воровали.

Игорь хохочет, немного подвывая и вслед за Арсеном вытирает пот со лба.

– Клубника – это прекрасно. Я в детстве любил клубнику. И… до сих пор люблю! – и снова хохочет.

С Игорем они завязали очень быстро. Он вдруг начал ревновать, звонить на ночь глядя, говоря, что соскучился, называть "мой смугленький"… Таких Арсен вычёркивал раз и навсегда. Вот если бы в жизни снова появился Колька… Ради него можно было бы, наверное, вычеркнуть жену.

Пилот

Мама ворвалась без стука ко мне в спальню, хлопнула дверью об шкаф, крикнула: "Сашка разбился!" Я приподнялся с подушки и, ещё не веря началу этого дня, спросил: "Когда?!"

– Сегодня ночью! – и, выбежав обратно, зарыдала.

Она рыдала на кухне громко, при этом трясясь. Не видя, я знал, что всё именно так. Точно так же мама рыдала, когда умер отец. Прошло всего-то три года, и вот теперь – Сашка. Сбросив одеяло, я сел на кровати и уставился в окно. Яркое воскресное солнце, ветка тополя с ёмно-зелёными листьями неподвижна, будто нарисованная. Это значит – полный штиль. Как он мог разбиться в такую погоду? Я вышел на кухню босиком, ощутив подошвами прохладу пола. Прямо как в детстве, когда я тут же слышал вслед от мамы: "Тапки кто будет надевать?!" Но сейчас я сам должен что-то сказать маме, которая плакала, поводя плечами, отвернувшись к окну. Я приблизился и обнял её за плечи.

– Где разбился? Куда летел?

Мама шумно хлюпнула носом.

– На машине… – и снова зарыдала.

– На машине?.. Он за рулём был?

– Вроде да, я сама ещё толком не знаю. Мне тесть его позвонил…

Вот так. Летал-летал, а разбился на земле. Двое детей, жена, хоть и бывшая, сестра, племянник… Племянник – это я – заспанный, босой, небритый, в одних трусах выдернутый из постели и вброшенный в этот солнечный жёлто-синий день.

– Жарко будет… – зачем-то сказал я, посмотрев в окно на пыльный сухой асфальт и компанию бегунов, удаляющихся в сторону парка.

У кого-то продолжается нормальная жизнь, и впереди ещё – почти целое лето. Раньше мы всегда проводили его на старой даче около аэропорта: вроде как почти в городе, но в то же время – за городом, среди яблонь и узеньких грядок, на которых розовели большие клубничины, иногда сросшиеся друг с другом. Дом наш находился у самого шоссе, по которому ездили автобусы, возящие пассажиров от здания аэропорта до лётного поля. Вернее, обычно это был один автобус: старенький жёлто-красный ЛИАЗик. Шёл он не спеша, покачиваясь, как будто работал вовсе не в аэропорту, а где-нибудь в тихой дачной глухомани, знать не знавшей рёва взлетающих самолётов. Ещё по шоссе ездил микроавтобус-"буханка", который возил пилотов. Он часто останавливался перед нашей калиткой, и из него выходил Сашка. Точнее, даже не выходил, а выпрыгивал, держа в руках свою пилотскую фуражку.

"Привет, солдат!" – говорил он, протягивая свою большую розоватую руку, а потом жал мою так, что, бывало, у меня от этого похрустывали кости.

Я всё думал: почему он называет меня "солдат"? Сашка шёл сзади, легонько подталкивая меня в затылок, мимо чана с дождевой водой, в которой водились головастики, мимо угла веранды с нагретой солнцем скамейкой. На крыльце мы обычно встречали маму или ещё кого-нибудь из взрослых, и тогда начинались эти привычные диалоги:

"Куда летишь?"

"Да прилетел только!"