"Ааа… Откуда?"

"Из Чебоксар".

"Из Чебоксар? И как там погода?.."

"Да такая же, как здесь. Завтра вот в Ленинград лететь. Там, говорят, жара стоит…"

"А разве завтра четверг?.."

Ленинградский рейс всегда летал по четвергам. Это был красивый реактивный самолёт Ту-134. У него под носом – белый округлый "подбородок", а за ним – высоченные шасси. Иногда Сашка брал меня с собой показать кабину пилотов. Мы поднимались по трапу совсем одни и входили в тесное зеленовато-голубое пространство, напичканное рычажками, лампочками и кнопками.

"А ты где сидишь?"

"Вот тут", – Сашка кивал на кресло штурмана, зажатое со всех сторон так, что голова, наверное, упиралась в потолок.

"Ты там помещаешься?"

"Конечно!"

Он протискивался и плюхался в кресло, вытягивая свои длинные ноги, а как-то раз даже на колени меня сажал, но это когда я ещё совсем сопляком был.

"А здесь бывает невесомость?"

"Невесомость? – усмехался он. – Мы не космонавты, но при желании можно и невесомость устроить".

Казалось, Сашка понимал самолёт, как какого-то огромного живого зверя. И тот всегда слушался его. Выбежав с веранды и задрав голову, я всегда смотрел, как набирает высоту Ту-134, как становится меньше на фоне большого облака, а рёв понемногу затухает, пока не стихает совсем. И при этом представлял себе Сашку в его штурманском кресле, в пилотской форме и с длинными-предлинными ногами.

Я впервые почувствовал что-то необъяснимое, когда Сашка пришёл к нам не один. Его сопровождала высокая белокурая девица с волосами до самой попы. Сашка крепко обнимал её за талию и, дойдя до крыльца, объявил:

"Всем привет. Это – Алина…"

"Что за идиотское имя!" – подумал я и почувствовал лёгкое головокружение. "Невесомость!" – пронеслось у меня где-то во лбу, и я убежал за угол и долго-долго мочил руки в чане, вылавливая головастиков, но они ни в какую не хотели мне даваться. Потом все сели обедать, и Сашка вышел к столу переодетый, в майке, шортах и шлёпанцах. Он всё время обнимал свою Алину, а она брала из тарелки клубнику и долго-долго жевала её. От этого у меня немного ныло в животе, и я целый день потом ходил, словно сонная муха.

"И надолго вы едете?"

"Посмотрим, как пойдёт. Буду переучиваться на 154-й. Может, потом возьмут работать в Домодедово…"

Я знал, что Домодедово – огромный московский аэропорт, не чета нашему, с неторопливым ЛИАЗиком и растрескавшимся шоссе, по бокам которого торчат колонки с водой. Я знал, что Сашка давно мечтает летать на больших самолётах, которые могут пересечь всю Сибирь и даже океан. Туда вмещается по 200, по 300 человек, и стюардессы разносят котлеты и газировку… Это всё мне рассказывал Сашка, и из его слов я догадывался, нет, я был уверен, что мир необъятный и ветреный, как огромный двигатель самолёта.

В тот вечер все долго играли в карты, но я быстро сбежал и забрался на яблоню и смотрел в тёплое летнее небо, которое, несмотря на поздний час, всё не темнело и не темнело. Сашка с Алиной ночевали на чердаке, а я проворочался полночи и заснул только под утро, а потом меня разбудила мама и сказала:

"Иди, с Сашкой-то попрощайся!"

Я выскочил босиком на веранду, а оттуда – в сад, на горячую песчаную тропинку.

"Тапки кто будет надевать?!"

Сашка стоял около чана и мял в руках свою фуражку. Алина подносила ко рту большую красную клубничину.

"О, солдат! А я думал, ты до обеда будешь спать!"

"Сашка!" – кинулся я к нему и хотел было обнять, но почему-то остановился, подумав, что в свои 11 я уже большой и что нечего мне обниматься и разводить нюни.

"Веди себя хорошо!" – улыбнулся он широко и немного грустно, а потом потрепал меня по щеке. "Невесомость", дремавшая во мне со вчерашнего дня, всколыхнулась снова, подхватила и понесла. И я стоял и одновременно куда-то "летел", не двинувшись с места, всё ещё чувствуя на своей щеке Сашкину ладонь – горячую и немного потную.

А потом мы продали дачу и купили новую, гораздо дальше от города и шума самолётов. Сашка так и остался в Москве, женился, летал в Сибирь и за океан. Иногда мы ездили к нему, он к нам – почти нет.

– Они с Алиной-то давно развелись, я забыл?

– Давно, лет десять уже… – мама отняла ладони от своего раскрасневшегося, немного опухшего лица.

– Ну, и я уже пять лет, как разведён.

Мама махнула рукой и открыла рот, будто собираясь что-то произнести, но промолчала. А потом встала, прошлась по кухне и снова открыла рот.

– Думала, говорить тебе или нет… Сашка-то… Ну, в общем, он, оказывается, "голубым" был, – и шёпотом – по мальчикам ходил. Алина из-за этого от него и ушла.

"Невесомость" – та самая, проросшая из обрывочного дачного прошлого, качнула меня, так что я едва не задохнулся, и из горла у меня вырвался гулкий сдавленный звук.

– Я и сама была в шоке. Мне Алинка рассказала по секрету. Слава богу, больше никто не знал.

И зачем-то добавила:

– Ты-то у меня хоть нормальный…