И вот раздались выстрелы в царских слуг. Один за другим падают сраженные министры. Долго революционеры не хотели доходить до этой крайней меры, но они увидели, что сейчас это необходимая вещь, что спускать нельзя. Нужно было, чтобы правительство узнало, что оно не может безнаказанно совершать все свои злодеяния, что злодеев нужно {9} наказывать, хотя бы они были и министры, что если царь этого не делает, если он за одно со своими верными слугами, что есть люди, которые не допустят этого и сами накажут злодеев за их дела. Свои удары революционеры направляли на самых опасных врагов народа, на тех из царских слуг, которые имели в то время больше силы и больше других издевались над рабочими людьми, будучи новыми устроителями зверств, совершаемых над народом. Этими убийствами русские люди показали, что у них есть много разных средств и способов защитить себя от издевательства. Само правительство своими зверствами заставило революционеров взяться за оружие.

Все это понял и Гершуни, и из мирного деятеля, он постепенно сделался террористом. Все это он рассказал в своей речи на суде и прибавил: "В деятельности своей я руководствовался только сознанием своего долга и интересами трудового народа, и долг свой перед ним я считаю честно выполненным, ни в чем себя не упрекаю и верю, что и он, поняв, не упрекнет меня". А вот судьи (сказал он) должны будут ответить {10} народу, за что такие люди, которые жертвуют своей жизнью за благо народа, находятся в тюрьмах, в Сибири, в ссылке, на каторге и посылаются на виселицу. Он закончил свою речь так: "Я знаю, что дорога отсюда ведет прямо на виселицу и ни о каком снисхождении я у вас не прошу". За все это Гершуни осудили и приговорили к смертной казни.

Приговор о смертной казни Гершуни принял с тем же стальным спокойствием и в своем последнем письме к товарищам писал, что его "жизнь сложилась счастливо" и что ему "не в чем упрекнуть судьбу". Весь он вылился в этом письме к товарищам: "Я не думал что умирать так легко", пишет он по выслушании смертного приговора.

Да, легко умирать тому, кто жил полной жизнью, отдаваясь весь без остатка своему великому делу и веря, что смерть его приблизит час великого избавления всего обездоленного трудового народа. Ему легко умирать и потому, что он не один, что на поле битвы осталось много борцов, которые не отступят перед врагом, которые готовы {11} пасть мертвыми, а на смену им идут все новые и новые народные полчища. "В наше время легче умирать, мы дышим одной грудью с пролетариатом и крестьянством", говорит Гершуни в том же письме: "великие дела правды и справедливости совершит этот народ", после победы.

Гершуни не был казнен. Вместо смертной казни его заключили в Шлиссельбургскую крепость на многолетнюю муку. Тяжка эта мука, но велика будет жатва, которой она послужит семенем.

(ldn-knigi; см. на нашей странице - Григорий Гершуни "из недавнего прошлого" Париж, 1908 г.)

Работая в партии Соц.-Револ., Гершуни был не простым ее рядовым членом. Обладая сильным умом, глубоким чувством и стальным характером он отдавал все свои лучшие качества на служение делу революции. Здесь Гершуни был на своем месте: это огромное, разнообразное дело давало исход его разносторонне-одаренной натуре. Он в каждый данный момент ясно понимал настоящее положение дел, схватывал его в целом и строил обширные планы действий, не забывая при этом и каждой частной мелочи. Но этого мало; в каждое дело он влагал не только все силы {12} своего ума, - делая свое дело с любовью, он сообщал ему душу живую. Самое дело в его руках оживлялось, становилось ярче, красивей. Он украшал его своим воображением и этим смягчал отчасти трудности жестокой борьбы. Сильная стальная воля помогала ему стойко переносить все тягости суровой жизни борца, лишенного всего того, что так смягчает неприглядную действительность. Лучшей наградой, лучшим утешением для него был успех дела, в которое он верил всей душой. Умея излагать свои мысли и чувства на бумаге с такой же силой, какую он вкладывал и в практическое дело, он и этот свой талант посвятил делу революции.

Кроме помещенного здесь "Разрушенного Мола" Гершуни еще написал несколько прокламаций и статей. Из последних упомянем: "Знаменательная годовщина" (о Карповиче в "Революционной России" № 4). "Гирш Леккерт" (о выстреле в фон-Валя в "Рев. Рос." № 7). "Из партийной деятельности" (о деле Балмашева в "Р. Р." № 11). "Реформа Ванновского", "Рабочее движение и жандармская политика", и много других заметок, сообщений, {13} корреспонденций, прокламаций и интересных писем, которые не все были опубликованы.

Видя перед собою образы людей в роде Григория Андреевича, зная об их благородных, полных жизни и мощи делах, легче жить и дышать, легче бороться и умирать, и все больше и больше верится, что не далек уже час победы под Красным Знаменем всеобщего обновления. Пойдем же смело за ними, товарищи! и не обманем их ожидания!

Но, как "могучие волны" морские, "с воинственным кличем: смерть или свобода!" - понесемся на "холодные, хмурые скалы" и разрушим до основания надтреснутый мол самодержавия и капитализма, преграждающий путь к свету и свободе! Смелее, товарищи!

{14}

Разрушенный мол.

(Фантазия.)

На севере мрачном и диком, где ветер холодный своим леденящим дыханьем всему угрожает живому, где старые сосны и ели, покрытые саваном зимним, лишь изредка видят улыбку и ласку весеннего солнца, - когда-то в безбрежное море гранитной стеной выдавался далеко-далеко огромный, рукой человека воздвигнутый мол.

Высоко и гордо поднявшись над уровнем бурного моря смеясь над порывами волн, стоял он - огромный и черный.

И волны морские - могучие, вольные волны - встречались с гранитной преградой, грозившей их вольному бегу, - и длилась борьба вековая, и долго боролись с {15} преградой могучие, вольные волны, пока не сломила ее тех волн непокорная воля.

И в утро весеннее мая, лишь яркого солнца лучи засияют над морем, сильней изумрудом блестят серебрянных волн переливы, и волны, играя, резвясь над бездонной пучиною моря, песнь о борьбе вековой со стеною гранитной поют.

***

Как вольные птицы небес, были волны морские свободны.

Буря мать их баюкала песней и в весельи беспечном катились они в туманную даль . . . Но мрачный и злобный тиран, завидуя участи волн, их свободы лишить захотел, чтоб гордо они не носились над мощною бездной морей, чтоб яркому солнцу, лазурному небу игриво они не смялись . . .