— Говорю же, господа, моя сестра хорошо подготовилась, — добавил государь.

Меня замутило. Мои наверняка остались в Ириновке — вряд ли выехали в город. И что с ними стало? Как Ксения распорядится их жизнями? Ведь Юсупов был моим врагом, но он подчинялся ей. И та клятва, которую мы с Серегой Воронцовым принесли Великой княгине — зачем это было? Чтобы я не сорвался с крючка? Но ведь сорвался же… Вроде бы.

Я жестом попросил у Иры бумагу. Она протянула мне список, и я принялся судорожно искать свою фамилию. Но… не нашел. Денисовы, Грасс, несколько других знакомых фамилий. Но не моя.

— Ничего не понимаю, — выдохнул я. — После того, как мы сорвали атаку на Сенат, я должен быть едва ли не первым в этом списке! Он точный? Уверены, что всех посчитали?

— Мы сейчас ни в чем не можем быть уверены, — сухо ответил Корф. — Пока что об аресте твоей семьи сведений нет. Но, как понимаешь, все может измениться в любой момент.

И все же это было слишком странно. Даже Денисовых решили убрать, чтобы не путались под ногами. И Грассов заодно — свершилось то, чего так страстно хотела Анька в свое время. Но только где сама Аня и что с ней теперь будет без силы Осколка?

А мой род — объективно, самый опасный из этого списка — остался на свободе.

Что же ты задумала, Ксения Константиновна?

— Также нам стало известно, что в срочном порядке был созван Совет министров — тех, кого удалось застать в Петрополе.

Денисов приподнял брови.

— А Сенат?

— С Сенатом сложнее. Они же сейчас на каникулах, и многие в Новой Византии — прибыли пораньше, чтобы успеть отдохнуть перед торжествами. Но вряд ли их пустят обратно в Петрополь — если Ксения Константиновна заботится о безопасности, то наверняка допустит лишь угодных и удобных.

— Да здесь, в этом списке, уже несколько сенаторов… — отозвалась Ира.

Государь кивнул и сделал глоток воды.

— Именно. Поскольку ситуация может быстро развиться до критической, я бы не хотел превращать Петрополь в боле битвы. Чем меньше мирных людей пострадает, тем лучше. Поэтому я не хотел бы вводить войска. Наилучшим решением мне видится использование сил аристократии — в конце концов, за все те привилегии, которыми многие семьи пользовались столетиями, нужно хотя бы иногда расплачиваться.

— Не понимаю…

— Я не желаю проливать кровь неодаренных в этом конфликте, — пояснил государь. — По-хорошему, я бы и вовсе не желал, чтобы эти разбирательства вышли за пределы моей семьи, однако уже поздно. Поэтому нужно сделать все для того, чтобы это не вышло за рамки одаренного дворянского сословия.

Ну, предположим, оно уже давно вышло. Так, была пара протечек, но вроде заткнули. Но что-то мне подсказывало, что император был излишне оптимистичен на этот счет. Сейчас Ксения устроит настоящую кровавую баню, если понадобится. Терять-то ей уже нечего…

— И что конкретно требуется от нас? — спросила Ира.

— От вас, дорогая Ирина Алексеевна, требуется обезвредить мою сестрицу. А господа из Тайного отделения должны организовать все так, чтобы это стало возможно.

— Вас переправят в Петрополь, — добавил Корф. — Сложно оценить столь большой город, чтобы ни одна мышь не проскочила. Над коридором наши работают. Если получится, сможем перебросить не только основную рабочую группу, но и побольше сил поддержки.

Понятно. Опять забрасывают в самое пекло. Пора бы уже и привыкнуть.

— И как вы ожидаете получить контакт Ирины и Великой княгини? — возмутился я. — Если даже город успели оцепить, то представляю, какой уровень охраны в Зимнем.

Император внимательно уставился на меня, словно продолжал изучать.

— Начнем с того, что не все в Зимнем нам враги, — тихо ответил он. — Не успела моя сестра выловить всех. Она хороша, но не настолько. Так что кое-какая поддержка у вас будет. Кроме того, вы, Михаил Николаевич, кажется забыли, что в свое время вас и господина Воронцова представила свету именно моя сестра.

— Я не забывал, ваше величество.

— Тем лучше, Михаил Николаевич. Вам не впервой внедряться в закрытые общества. Не желаете попробовать излюбленный прием и на этот раз?

Император любезно предоставил мне время на раздумья. Очень мило с его стороны.

Я прекрасно понимал, что это было скорее жестом вежливости: всякое предложение, вылетевшее из уст государя, следовало рассматривать как приказ. Не подчиниться я не мог — был связан клятвой. А время мне дали, очевидно, затем, чтобы я успел примириться со своей судьбой.