– Люди, – ответил комиссар, – кто ж еще?

– Не иначе как писатели.

– Журналисты, скорее, я думаю.

– П-почему журналисты?

– А у них времени больше. Писатели трудяги, спину гнут, а журналист – он просвет имеет. Да и потом парни они веселые и по бритве – вроде нас – ходят. А когда веселье, тогда и анекдоты рождаются.

– П-похоже, – сказал Садчиков, – очень может быть. Или веселье, или злость. Похоже.

– «Похоже», – передразнил комиссар. – Что я тебе, Алейников? Похоже на фотографии выходит, а я тебе мысль излагаю самостоятельную, ни на что не похожую, мил душа…

– Ну-ну, извините, – сказал Садчиков по привычке и сразу же понял, как не к месту сказал он эту свою шутливую фразу.

Комиссар внимательно посмотрел на него, хмыкнул и ответил:

– Да нет, ничего…

И оба они враз засмеялись, весело глядя друг на друга.

– Слушай, – сказал комиссар, – ты думаешь, что с Сударем все?

– Д-думаю, нет.

– Почему?

– Потому что вы м-меня про это спрашиваете.

– Умный, черт.

– А к-как же иначе?

– Иначе нельзя.

– В том-то и дело.

– Ну, шутки побоку. Парень к нам позвонил, футболист. Александр Пашков, с покойным Ганкиным в одном доме живет. Так он за полчаса перед убийством шофера там старичка видел какого-то. Старичок его заметил и отпрянул от окошка, а это значит – умный старичок. В электричке он ехал с футболистом, до Тарасовки, понимаешь, ехал… Вот штука какая… Проездной билет контролеру предъявлял. Как тебе это понравится?

– Очень м-мне это не нравится.

– Мне тоже.

– М-может, вызвать Читу? П-побеседуем с ним…

– Неудобно. Поздно уже… Как у вас с ним дела?

– Р-работаем…

– Ясно, что не танцуете… В группе у тебя все в порядке?

– Один мой сотрудник с-скоро с женой разведется.

– Кто?

– Костенко.

– Дама – сволочь?

– Н-нет, райжилотдел.

– Испугал. Я с райжилотделом ни черта поделать не могу, это, мил душа, выше моих сил.

– К-костенко с женой в разных квартирах ж-живет уже второй год…

– Любить будет крепче.

– Х-хорошо шутить.

– Ты меня еще постыди, Садчиков.

– Оп-пасно.

– Опасно блох ловить, шума много будет и с кровати можно упасть… Звонил я уже в исполком. Обещают к зиме дать ему жилье.

– Третью з-зиму обещают.

– Хорошо, что не четвертую. Мне важней, чтоб сначала рабочему квартиру дали. Потерпит твой Костенко, потерпит.

– К-костенко потерпит, товарищ комиссар, а дочка у него, Аришка, – ей про терпение не объяснишь.

– А Чуковский зачем с Михалковым? Пусть они ей растолкуют. «Муха, Муха-цокотуха, сейчас с квартирой заваруха». Ничего стихи?

– Г-гаврилиада.

– Дерзкий ты стал, Садчиков, не иначе как меня подсиживаешь.

– Товарищ ком-миссар…

– Знаю я вас, молодых…

– Да я уж с-седой…

– Велика важность. Седой – не лысый. Зови Читу, черт с ним, пускай потом прокуроры стружку снимают за неурочный допрос – одной стружкой больше, одной меньше, все одно плохо. Да, кстати, Самсонова взяли?

– Нет.

– Почему?

– Дома никого нет.

– Где они?

– Н-неизвестно.

– Эмигрировали, что ль?

– Вряд ли.

– Сам ездил?

– Костенко.

– Завтра забери. Сам.

– Завтра выходной день, товарищ комиссар…

– Смотри, Садчиков…

– Т-только этим и занимаюсь, товарищ комиссар. Вы в понедельник обещали быть у прокурора.

– А если откажет?

– Федерация есть.

– Ну а и она?

– Генеральный!

– Он тоже?

– Н-не может быть.

– А если?

– Н-не может быть, товарищ комиссар.

– А не фетишист ли ты, майор?

– Г-где уж нам уж выйти з-замуж!

– Смотри, в понедельник изволь мой приказ выполнить – парня забери.

– Ясно, будет сделано.

– Шутник ты, Садчиков.

– С-стараюсь.

Комиссар поднял трубку, нажал белую кнопку селектора и попросил:

– Из шестнадцатой ко мне Назаренко приведите.

Заспанный Чита вошел в кабинет боком и остановился у двери.

– Проходи, проходи, – сказал комиссар, – садись…

– Не беспокойтесь…

– Это ты беспокойся, хороший мой, мне беспокоиться нечего. – Комиссар неторопливо закурил, долго и лениво тушил спичку, а потом неожиданно спросил: – Где ваш дед, кстати, живет?