А каким по счету этот абордаж был для него?

Потом надо будет как-нибудь сосчитать.

*

Сбрасывать абордажников обратно в воду сроду не было простым занятием, а уж когда их настолько много — тем более. Рауд перерезал веревки, бил в морды, махал саблей, и все это — практически одновременно, без единой передышки и возможности осмотреться по сторонам.

Кирацийцы лезли изо всех щелей, словно рой насекомых, внезапно решивший обглодать тебя до костей. Рауд почти сразу потерял им счет, может, даже к лучшему — ничего не отвлекало от непосредственного сражения. Махать клинком у него всегда выходило лучше, чем думать, хотя временами мозги так и норовили возобладать над руками.

Все бы ничего, только Флетчеровы ребята гвойнцам ничем не уступали — видно, что капитан им спуску не давал, дрессировал днем и ночью. Рауд чувствовал себя обманутым дурачком на базаре — мало того, что легендарный адмирал забросил к нему в экипаж крысу, он еще и превзошел его в непосредственном сражении, в выучке солдат, во всем!

Рауд продолжал сражаться, руки и ноги двигались сами собой, в то время как глаза уже ничего не видели, а уши не слышали. Истинный капитан должен уметь принимать поражения с поднятой головой, и Рауд всегда знал, что у него хватит на это сил, но когда ты разбит в пух и прах, когда твой корабль превращен в руины, а от твоей команды не осталось почти никого — разве можно принять такой разгром?

Теперь он не мог вернуться в ка-Гвойн живым. Дома у Рауда не хватит сил посмотреть в глаза даже бездомному, не говоря уж о Гурде или дядьке. Кому нужен воин, принесший острову такой позор?

Выход мог быть только один, и Рауд удивился тому, как просто ему далось это решение — а ведь раньше он думал, что любит жизнь всем сердцем и считал, что распрощаться с ней не сможет ни при каких условиях. Теперь все это казалось далеким прошлым, юношеской блажью, не более того.

Мужчина должен идти на смерть с улыбкой. Так он хотя бы не умрет побежденным.

Сабля Рауда в очередной раз разрезала чью-то мягкую плоть, завязла в теле и наконец освободилась, заливая кровью и без того испачканные доски. В том человеческом месиве, которое сейчас представляли из себя остатки палубы “Ночной змеи”, разглядеть что-то было просто невозможно, а потому Рауд сделал первое, что пришло в голову — забрался повыше и оглядел побоище, в котором кирацийцы безбожно теснили его ребят, зубами вырывая свою победу.

— Эй, адмирал Флетчер! — Не узнавая свой голос, попытался перекричать окружающий шум Рауд, — Не хочешь сразиться?

Застыли сначала его ребята, а потом и наглые кирацийцы, уставившись на него так, словно Рауд сотворил что-то невероятное. Откуда-то издалека все еще доносился звон стали и топот ног, но здесь — в самом эпицентре боя — повисла выжидающая тишина.

— Я же знаю, что ты здесь, — Рауд переложил саблю в другую руку, выискивая глазами человека, которого он ни разу не видел, но все же считал знакомым.

— Я здесь, — Ответил голос на чистом гвойне, хотя капитан обращался к врагам на кирацийском.

Рауд повернулся к говорящему. Флетчер стоял возле борта с окровавленными саблями в обеих руках и с улыбкой на перемазанной сажей и кровью роже. Он сделал шаг вперед и на мгновение к кому-то обернулся, а потом впился глазами в капитана.

Узнал бы его Рауд, если бы захотел? Да. Ему рассказывали о том, каков из себя этот Флетчер — высокий, тощий, рыжий и похожий на лиса. Тот, что стоял перед ним, таков и оказался: высокий — да; тощий — ну, не слишком, скорее, поджарый; рыжий — тоже верно, только чуть темнее, чем он ожидал; да и мордой, действительно, на лису смахивает.

Не говоря больше ни слова, Рауд в каком-то исступлении кинулся на него и опомнился только тогда, когда сабля Флетчера отразила удар, с силой оттолкнув капитана в сторону. На лице рыжей мрази появилась улыбка, он сделал шаг вправо, и теперь они с Раудом поменялись местами.

Моряки расступались перед ними, предоставляя место для полноценной драки. Рауд сразу понял, что в поединке с Флетчером парой тычков ничего не закончится — если лис поймет, что он побеждает, он сделает все, чтобы поиздеваться над противником как можно дольше.

А фехтовал гад действительно неплохо. Рауд заметил это с самого начала — по плавным движениям, по манере держать оружие, даже по взгляду — умелый фехтовальщик изучает своего противника, а не боится его. И Флетчер изучал, причем делал он это неспеша и словно нехотя.

Неуязвимым этот лис не был — Рауд спокойно мог бы задавить его силой, но Флетчер так умело скрывал свои слабые стороны, что добраться до них не представлялось возможным. Адмирал отражал атаки с такой скоростью, словно знал наперед, что задумал Рауд, да и сабля в левой руке ему ни капельки не мешала — с ней он управлялся почти так же хорошо, как и с правой. Из-за этого Рауду приходилось осторожничать вдвое больше, чем обычно, хотя еще несколько минут назад он с твердой уверенностью шел на смерть.