Я подумал, что я бы тоже не простил. Хотя редко какая женщина откажет себе в удовольствии ткнуть мужика мордой в лужу и сказать: "Я же тебе говорила". Умение поддержать в трудную минуту приходит с годами. А моей дочери было двадцать пять лет. Откуда опыт? В двадцать пять все шибко умные, каждый желает доказать свою правоту. Сколько раз на своем веку (умножить на два) я слышал сакраментальное "яжетебеговорила!". Пожалуй, исключением была Жозефина Богарне. Но она до встречи со мной успела пройти огонь и воду. Термидор ее буквально вытащил из-под ножа гильотины, по сравнению с которой медные трубы, коих все боятся (почему?), показались бы безобидными причиндалами духового оркестра. И проходила она все это с таким количеством народу, что просто уже не помнила, что кому говорила.

Стыдно, профессор, сводить запоздалые счеты! Тебе давно не двадцать пять, однако и ты не хочешь признать простую истину: Жозефина была умной бабой, гораздо умнее тебя.

...Когда семейная жизнь моей дочери превратилась в сведение счетов, я не встал грудью на защиту Ее Высочества (по принципу: "Нашу Сарочку обижают!"), я заметался, перебегал из одного лагеря в другой, вел себя как трусливый соглашатель, выслушивал доводы обоих (сепаратно) и соглашался с каждым. И не потому, что надеялся залатать прорехи в том, что трещало по швам, и не потому, что уже была Анька (хотя, конечно, именно потому) - нет, я пытался сохранить объективность, рассуждать логически, а по логике получалось: каждый из них по-своему прав.

По-звериному, инстинктивно, я любил и люблю мою дочь. И я любил Сережу.

Я им восхищался.

Мне не приходилось встречать таких одаренных людей. Разумеется, я общался (повезло) с Великими, с Гениями, с мудрыми политиками, талантливыми военными, проницательными разведчиками. Я понимал, из какого теста они сделаны и что они, в первую очередь, сделали себя сами - упорным трудом, жесткой дисциплиной, устремленностью.

А Сережа был самородок, самоучка. И учился он так же легко, как дышал. Он пролистывал книгу и запоминал ее с первой до последней строчки. Иностранные языки он схватывал на лету, без учебников. Профессией бизнесмена он овладел играючи, ибо, по сути, он был игрок. Азартный игрок. Недаром потом он дважды сорвал банк в Монте-Карло.

Я его спрашивал: "Почему ты снял контору на бульваре Осман? Это же безумно дорого".

– Адрес, А.В. (иногда он звал меня по инициалам - А.В.), важен адрес. Контора в пригороде Парижа мне обойдется в десять раз дешевле. И когда туда придет клиент, он предложит контракт на тридцать пять тысяч. Тот же клиент, придя ко мне на бульвар Осман, предложит контракт на два миллиона.

Конечно, это только для меня была наука за семью печатями, для любого бизнесмена - элементарная азбука. Но Сережа, сняв контору на бульваре Осман, вытащил все из заначки, за второй месяц loyer ему нечем было бы платить. Кто бы еще так рискнул? Какой финансовый авторитет такое порекомендует? Сереже оказалось достаточно одного месяца, чтобы развернуться. Он подписал контракт на полмиллиона.

Он рисковал. Он все время рисковал и выигрывал. Он ставил себе вроде бы недостижимые цели, и у него получалось.

Разумеется, смешно сравнивать, не те масштабы, однако я сравнивал взлет Сережи с итальянской кампанией Бонапарта. Тогда будущий Император побеждал играючи, вопреки всем военным доктринам, он выигрывал даже на своих ошибках. Но Бонапарт был генералом, профессиональным военным, и в его активе уже значился блистательный штурм Тулона.

А я случайно наблюдал, как Сережа принимал у себя на бульваре Осман советскую делегацию во главе с министром. Беседовали на равных. Ну кто этому научил мальчишку, у которого за спиной была лишь среднеобразовательная школа?

Эмигрировав во Францию, он расклеивал афиши, перебивался работой "по-черному", относительно стабильный заработок у него появился после того, как он окончил компьютерные курсы.

И сначала недостижимой целью была для Сережи моя дочь. Он слышал, как я ее иногда называю, и повторял за мной: "Ваше Высочество, не изволите ли?.."

Ее Высочество упорно отбрыкивалось, отказывалось изволить.

Уломал, упросил, добился.

И принцесса наивно поверила, что навсегда останется для милого скромного мальчика Ее Высочеством, а мальчик, устроившись в страховую компанию (есть все же разница между страховой и итальянской), будет прилежным клерком и приходить домой в семь вечера.

И вдруг он пустился в самостоятельное плавание, сделал ставку на торговлю с Москвой, где пропадал месяцами.

"Его испортили большие деньги, - говорила моя дочь, - ты не видел, папа, как в Москве около него вьются холуи, вьются и раболепствуют, а я это видела".

Потому она искренне обрадовалась, когда Сережа прогорел, подумала, что отныне все будет, как раньше, она снова станет главной в его жизни, она и Анька.

Да, Сережа упал, больно ударился, но не разбился. Теперь он работал дни и ночи, наверстывая потерянное. И эту его работу моя дочь ценила и всячески ему помогала, это ей казалось нормальным. Как-то она дала мне прослушать кассету, на которую он диктовал технический перевод. Сразу после последней фразы раздался мощный храп. "Он диктовал до пяти утра, - с гордостью комментировала дочь, - и уснул тут же за столом".

Я никогда не спрашивал Сережу, чем он занимается и почему фрахтует самолет за сорок тысяч долларов, чтобы прилететь на пару часов в Берлин или Женеву. "Кто не любит спрашивать, тому не соврут". И моя дочь, в какой бы стадии отношений она ни была с Сережей, никому не рассказывала о его делах. Во время того разговора в кафе, о котором я вспоминаю, Сережа сам много говорил о банковских операциях, о танкерах, сухогрузах, о том, что пора уходить из России (там становится опасно вести бизнес), о своих связях с крупнейшими финансистами Америки, Израиля, Арабских Эмиратов (очень удивлялся, что мне неизвестны их имена), о планах внедрения на рынок Юго-Восточной Азии - я пропускал все это мимо ушей (Биржа, импорт, экспорт - абракадабра для моего слабого ума), я просто им любовался. Большому кораблю - большое плавание! Правда, моя дочь предупреждала: "Папа, все, что говорит Сережа, дели на двадцать". Но даже если разделить на двадцать...