Зато он не растерялся — и поздоровался, и сам протиснулся мимо меня в квартиру.

Скинул в прихожей куртку, разулся.

— Ты почему в школу не ходишь? — спросил он.

Я молча указала на рассечённую губу.

— Пфф, — фыркнул он, — нашла чего стесняться. Ты и так красивая.

Я уж не стала вдаваться в пояснения, что это не столько я стесняюсь, как отец. Да ещё и это его «красивая» очень меня смутило, ну и обрадовало, конечно. Я вообще на него странно реагировала: с одной стороны рада была безумно, ликовала, в душе у меня порхали бабочки и пели райские птицы. А с другой я будто цепенела вся. Ну и тупила сильно. Хотелось быть обаятельной, остроумной, весёлой, разговаривать запросто о том о сём, а у самой в голове тотчас пропадали все мысли. Наконец сообразила хоть чаю предложить.

— Давай, — радостно согласился он. — Горяченького, а то я продрог.

Я поставила чайник, достала из холодильника кастрюлю с рагу, поставила на плиту разогревать.

— Ух ты! — заглянул он под крышку. — Ты меня ещё и покормишь? Круто! А то дома, как мать уехала, питаюсь одними бутерами.

— А в столовой?

— Ну и столовской баландой. А тут мясо, картошечка, ммм.

Сама я есть не стала, только чай несладкий выпила, а Шаламов и впрямь наяривал так, будто только что с голодного края приехал. У меня аж самой аппетит вдруг очнулся.

Поев, он решил прогуляться по нашей квартире. Забрёл в гостиную, всё обсмотрел, в столовую, даже в туалет заглянул. Остановился в коридоре, где одна дверь вела в родительскую спальню, вторая — в мою комнату.

— Туда лучше не надо, эта комната отца и…

— Ясно, в пещеру дракона лучше не ходить. Извини, — засмеялся он. — А ты где обитаешь?

— Велкам, — я открыла дверь к себе, порадовавшись, что вчера от безделья навела порядок. Он долго и с нескрываемым любопытством осматривал всё вокруг, чуть ли в выдвижные ящики не залазил. Потом углядел на верхней полке фотоальбом, кивнул на него:

— Можно?

Я пожала плечами, мол, хочешь — бери, смотри. Только что там интересного? А ему, сказал, интересно посмотреть, какой я была маленькой. Он разглядывал с улыбкой старые нецветные фотографии, где мне год, два, три, пять. На групповом детсадовском снимке, уже цветном, пытался найти меня и ведь нашёл, хотя на мой взгляд, я там совершенно на себя не походила. Тощая, глазастая пигалица с огромным бантом на макушке. Я показала ему Лёшку Назарова, Потапова, Капитонову и Черникову, с которыми ходила в одну группу. Я, оказывается, сто лет не разглядывала собственные фотографии. Да никогда и не тянуло, а вот так с ним, сидя рядом, соприкасаясь плечами, коленями, пальцами, было очень приятно смотреть их и вспоминать. Потом он наткнулся на снимок молодого отца, сразу помрачнел и отложил альбом в сторону. Я смущённо отодвинулась. Он снова осмотрелся:

— А куклы твои где?

— У меня их нет. Отец раздал детям наших знакомых, когда счёл, что я уже достаточно взрослая.

Он повернулся ко мне. Посмотрел очень странно, словно внутрь меня, и одними губами с полуулыбкой произнёс:

— О да, теперь ты уже точно взрослая.

По его взгляду, по интонации я поняла, о чём он, и тотчас зарделась. Я встала с дивана, но он поймал за руку, потянул к себе и сам поднялся навстречу. Я и охнуть не успела, как оказалась в тесном кольце его рук. Не в силах вдохнуть, я замерла, чувствуя, как с пол-оборота разогналось сердце и пустилось вскачь, как горячая кровь хлынула к щекам и вискам, как затрепетало в груди. Чуть склонив голову, он смотрел мне прямо в глаза, а потом попросил:

— Поцелуй меня.

Я испуганно покачала головой. Как я могу? Это невозможно! Но он настаивал, склоняя лицо всё ближе.

— Поцелуй.

Зачем ему это надо? Почему не сам? Я совсем не против даже, но только если он первый…

— Я… не могу, — произнесла я срывающимся шёпотом.

— Ну… давай же, — выдохнул он и склонился ещё ближе так, что пришлось закрыть глаза. Так было проще, но его губы почти соприкасались с моими, обжигали дыханием и сводили с ума. Внутри каждая клеточка сладостно заныла в предвкушении. Я не хотела целовать его первой, это совсем неправильно. Но губы как будто сами потянулись к нему и несмело приникли. Он тут же отозвался нетерпеливым, жарким, мучительным поцелуем, вынимая из меня душу.

Эш всегда целовался по-разному: то жадно и властно, даже грубо, то отчаянно, то нежно, но всегда умопомрачительно. Мне казалось, что я слеплена из воска и теперь медленно таю. Ноги и впрямь не держали, а в голове клубился вязкий туман: ни единой разумной мысли, только ощущения, такие захватывающие, яркие, всепоглощающие, что я почти себя не контролировала и даже не заметила, как мы снова оказались на диване. Я с такой лёгкостью сдалась его напору и уже сама — сама! — обнимала его, с упоением целовала, касалась гладкой горячей кожи, запускала руки в волосы. И даже не вспомнила про гнев отца и укоры матери. В эту минуту для меня существовал только он. И его потемневший, недвусмысленный взгляд и частое, прерывистое дыхание нисколько меня не пугали — наоборот, внутри всё томительно и сладко сжималось. Его горячие, нескромные руки — везде… Я растворялась в ощущениях, тихо плавясь от растущего внутри жара, пока меня не прошила вспышка острого наслаждения. От неожиданности я широко распахнула глаза и содрогнулась всем телом, с губ слетел непроизвольный стон. Это ни с чем несравнимое удовольствие, до боли невыносимое блаженство накатывало лавиной. Знала, что потом мне будет очень, очень стыдно, но сейчас хотела одного: чтобы это продолжалось. А в следующую минуту во мне как будто случился взрыв, ослепляющий, оглушительный и опустошающий. И это, видимо, так меня расслабило, что затем я пребывала как в дурмане и не испытывала ни капли боли, когда чувствовала его движения. Потом он внезапно сбавил темп, почти замер, лицо его изменилось, взгляд заволокло и по телу пробежала дрожь. Обессиленный, он опустился рядом, тяжело дыша и целуя меня в шею и в висок.

Несколько минут мы с ним просто лежали, переплетясь руками и ногами и постепенно остывая. Он нежно водил пальцами по моему лицу, по шее, по волосам и смотрел на меня с такой теплотой, что душу заполнило умиротворением.

Затем тишину квартиры снова прорезал телефонный звонок. Я, как будто мгновенно отрезвев, подскочила, быстренько накинула халат и помчалась к телефону. Как я и боялась, это был отец с очередной проверкой.

— Чем занимаешься? — строго спросил он. Знал бы он, чем я только что занималась!