Когда я размышляла о подобном исходе сегодня днем, я не верила, что будет так. Продолжала себя накручивать, но… не верила. Что он со мной настолько хладнокровно…

Как он мог? За что? Неужели только за то, что отказала ему когда-то? Но разве можно вот так цинично с живыми людьми?

А ведь я любила его. Любила! И он это знал. Знал… и намеренно разбил мне сердце.

На тумбочке стояла его собранная из осколков кружка, я зло стиснула зубы и смахнула ее на пол, а потом, глядя на новую гору осколков, разрыдалась. Так сильно эта гора напоминала мою жизнь.

И вдруг, сквозь слезы, к мощнейшему бессилию присоединилась праведная ярость.

Я смогу без тебя! Смогу! Ты думал, что сломал меня? Черта-с два, Вишневский! Катись в свою Америку! Убирайся! Лелей свое эго подальше от меня!

Да, ты мне ничего не обещал, но и не говорил, что тебе на меня плевать, не говорил, что для тебя это расчетливое «просто секс». Ты подарил мне вчера надежду, и за это я тебя не прощу.

Поднялась и, неаккуратно собрав куски, выбросила осколки в корзину для бумаг, пнула ее… и рухнула снова на кровать, рыдая. Громко, горько, отчаянно.

А потом убрала от лица руки и увидела в окне его…

Плачет?

И сразу же мысль — из-за него. Потому что не заглянул даже за весь день, как будто бы слился.

Опыта общения с ранимыми девственницами у него практически не было — все его подруги довольно стойко переносили временное затишье после совместной ночи. Потому что понимали, что он за человек, знали, что рассчитывать на «луну с неба» после секса с ним глупо. Но они — не Веснушка. С ней нельзя было так. Нельзя.

Перемахнув через подоконник, опустился на корточки напротив нее и взял в свои руки ее ледяные подрагивающие ладони. На пальцах мелкие порезы, кровь…

— Что произошло?

— Ничего, — всхлипнула она и предприняла попытку выдернуть руки, но он не дал, сжав их еще сильнее. — Отпусти.

— Да что случилось-то? — нахмурился он. — Откуда порезы?

— Тебя не касается.

— Ты из-за этого плачешь?

— Сказала же — не твое дело.

Понял, не дурак, девочка психанула. Вздохнул, предвидя сложный разговор. А потом не терпящим дополнительных пояснений тоном решил донести до нее произошедшее:

— Да, я молча ушел утром и не появлялся весь день, но на то были свои веские причины. Ты здесь не при чем.

Очень сложно переключиться, стать по щелчку другим. Никогда он не просил прощения, никогда не оправдывался и никогда не носился с женскими истериками. В лучшем случае великодушно давал перебеситься, а в худшем…

Ну не такой он человек! Глупо просить барана не бодаться, такова его природа.

Сейчас же он можно сказать переступал через себя, свои принципы, и странное дело — почему-то не чувствовал себя при этом каким-то не мужественным.

Может, даже наоборот, снова ощутил, что все делает правильно.

— Ну не злись, — смягчился он и вознамерился провести ладонью по ее заплаканному личику, но она резко встала и, сложив руки на груди, подошла к двери. Встала к ней спиной. Плакать перестала, но смотрела на него затравленным волчонком, вся ссутулилась.

— Веснушка, ну прекращай…

— У меня имя есть! — прорычала она и вдруг преобразилась: распрямила плечи, задрала подбородок, несмотря на то, что тот слегка подрагивал. — Прошу называть меня по имени, как и я называю по имени тебя.

— Хорошо. Аглая. — Он тоже поднялся и подошел к ней ближе. И хоть сейчас ни ситуация, ни ее настроение явно не располагали для интима, он он очень захотел дотронуться до ее губ. Поцеловать. Пропустить сквозь пальцы спутанные рыжие пряди. Захотел… Да много чего. Так много всего и сразу. По-взрывному.

Сделав еще шаг, завел руки за ее спину, сжал то, что аппетитно торчало чуть ниже поясницы. «Идеальный размер, святые небеса, как там все… идеально».

— Я соскучился вообще-то, — прикрыв глаза, прошептал ей на ухо, потом прошелся губами от мочки до ключицы.

Она стояла, повернув голову, тоже сомкнув веки и почему-то дрожала. Тонкие ручонки болтались вдоль тела — даже не обняла.

Артуру не нравилось все, что с ней происходит. Даже не так — тревожило. И еще он ощущал незнакомое прежде чувство вины за свое скотское поведение утром.

Скольких он прежде обидел своим равнодушием? Сколько их вот так злились и плакали?

Вот она — не спустила с рук. А сколько их об этом промолчали? Проглотили, переболели в одиночестве.

Он же просто выпроваживал их всех после секса, даже не спрашивая, чего хотят они. Не думал. Не хотел думать. А теперь вдруг озарило, что помимо его чувств есть еще чьи-то еще.