Мы, впрочем, род высокомерный,

и предпочли мы путь неверный

свободы тщетной средь пустот,

а мы могли бы с мудрой силой

расти, как дерево растет.

Неоспоримая заслуга:

идти предшественнику вслед,

иначе нам придется туго;

кто выбивается из круга,

тому поддержки больше нет.

Он должен у вещей учиться,

начав сначала, как дитя,

чтоб никогда не отлучиться,

лишь в сердце Божием гостя.

И должен падать он, почия,

почуя тяжесть на лету,

и птичья легкая стихия

ему уступит высоту.

(Ангелы больше не могут летать;

сидят серафимы вокруг Него;

каждый из них тяжел и печален,

подобие пернатых развалин,

пингвинов, понурых и неуклюжих.)

Смиренье, скажешь, но целее

ушедший в глубь Твоих примет;

так в глушь темнеющей аллеи

уходит молодой поэт;

крестьяне так над мертвым телом

ребенка своего стоят,

и скорбным вызвано уделом

величье, знаменье утрат.

Тебя увидевший хоть раз

над следом горбится Твоим

и, престарелый нелюдим,

не хочет знать, который час.

К природе тянется, томим

исканьем самой дальней дали,

идет лугами пилигрим,

и звезды – лишь Твои скрижали.

Тебя забудет он едва ли:

везде Твой плащ, а Ты незрим.

Ты близок страннику и нов,

как плаванье по многоликой

реке, прекрасной и великой,

несущей множество челнов.

А даль небесная туманна,

лесистая земля пространна;

лишь деревушки здесь и там

виднеются по временам,

минуя с колокольным звоном,

как время со своим законом,

как все, что можно видеть нам.

А между тем течет река,

и города издалека

напоминают крылья птичьи

в своем размашистом величьи.

И достигает чёлн причала,

не город это, не село,

пока Того, Кто без начала,

туда водой не занесло.

Новоприбывшему телегу

там подают на склоне дня,

и к неизвестному ночлегу

умчат навеки три коня.

Последний у околицы, точь-в-точь

неведомый последний в мире дом,

а путь, не ограниченный селом,

уводит за пределы мира в ночь.

Селенье – разве только переход

от мира к миру, ненадежный брод;

из дома в дом не тропы, а мостки.

Кто странствует вдали за годом год,

тот может умереть в пути с тоски.

Из-за стола отец семьи в тиши

уходит на Восток, в далекий храм,

и дети думают: он умер там…

Творят молитву на помин души.

А тот, кто умер у себя в дому,

навеки в зеркале и у стола,

чтобы детей дорога увела

вдаль к храму. К позабытому. К тому.

Бред – страж ночной.

Страшит он всех и вся.

Часы проходят и его смешат.

Он хочет ночь наречь, произнося:

«семь», «двадцать восемь», «десять», – наугад.

И треугольник у него в руке,

по краю рога бьющий вдалеке,

и не трубит он в рог, и рог молчит,

лишь песнь его по всем домам звучит.

Ночь добрая, она с детьми уже,

а бред бредет, и бред настороже.

И псы цепные просятся в дома.

Разбужены хозяин и сосед.

Того, кто псов пугает, скрыла тьма,

но псы дрожат: вернуться может бред.

Господь! Среди святых Ты помнишь тех?

Им кельи слишком шумными казались,

поскольку доносился плач и смех,

и под землей монахи подвизались.

Свой собственный у каждого из них

был свет и воздух, свой отдельный склеп;

себя не помнил каждый и притих,

как дом без окон, глух, безмолвен, слеп;

не умирал он, ибо умер он.

Убогий в книгах был для них улов.