Не в прошлом ли отец наш произрос,

и не сочтем ли мы его чужим?

Не потому ли мы теперь бежим

от блеклых рук и выцветших волос?

Пусть он героем был, но в свой черед

расти мы будем, он, как лист, падет.

Для нас Его забота – тяжкий гнет,

а голос – камень, так что, сам не свой,

понять Его пытается живой.

Никто сказать, что понял, не дерзнет.

Но величайшей драмой между Ним

и нами остается громкий шум;

и мы напрасно в рот Ему глядим:

слогов отдельных не вмещает ум.

Его нам вдалеке не рассмотреть;

когда бы нами Дальний дорожил,

Ему давно пришлось бы умереть,

чтоб мы поверили, что здесь Он жил.

Таков отец наш. И Тебя отцом

звать мне поныне?

С таким отцом я всюду на чужбине.

Но Ты мой сын. Души не чают в сыне,

ведь сын единственный – сладчайший в жизни дар,

пускай взрослеет он. Пускай бывает стар.

Чтобы Тебя я лучше видеть мог,

мне погаси глаза. На что мне уши?

Я до Тебя дошел бы и без ног,

как я, без языка молились души,

сломай мне руки! Думаешь, обнять

Тебя одним лишь сердцем не смогу?

Разбей мне сердце, мозг мой наготове,

а если разожжешь пожар в мозгу,

всплывешь Ты на волнах моей же крови.

Моя душа перед Тобой как Руфь.

Снохою Ноэмини Ты бы мог

признать ее среди Твоих скирдов,

где для нее находка – колосок,

а вечером она, почуяв срок,

омывшись там, где чист и свеж поток,

накидывает праздничный платок

и на ночь у Твоих ложится ног.

Ты в полночь спросишь: «Кто ты?» И в ответ

услышишь Ты: «Верней служанки нет».

Крылами защити ее от бед.

Лишь Ты наследник…

И спит моя душа, пока рассвет

не возвратится к ней, Тобой согрет.

Ты для нее – супружеский чертог.

Отцов наследник,

Ты мой собеседник,

Твой заповедник,

где в цвету сыны.

Лишь Ты наследник.

И Тебе даны

сады былые, сень и синева

небес нестойких,

росы рассыпные,

хор солнц, для лета языки родные,

и вёсен жалобные позывные,

как в письмах женских грустные слова.

Твое наследье – осени порфиры,

поэтом в чуткой памяти хранимы,

и сумрачны, и безнадежно сиры,

к Тебе прильнут заплаканные зимы,

Венеция, Флоренция, Казань,

Рим, Пиза все Твои за гранью грань,

и Троицкая лавра – посмотри!

Просторные сады, монастыри,

и Киев, и священные пещеры,

Москва с колоколами высшей веры;

языки, роги, скрипки – лишь примеры

звучания, которым дышат сферы

чья песня для Тебя как самоцвет;

Тебе собою жертвует поэт.

Усердствует он в гулких кладах лада,

и для Тебя сравнение – услада,

а для поэта в жизни ближних нет.

Художник дарит вечные холсты

Тебе, хоть в преходящем тоже Ты.

В мадонне Лизе каждая жена

созреет наподобие вина,

в котором щедрый хмель в расцвете лет

небытием уже отпет;

не будет новых женщин в новизне.

Творит с Тобою наравне

художник, чуя в камне Твой же след.

И камень вечен. В камне Твой завет.

Твой пожинают любящие свет,

они поэты временности зыбкой,

и лакомятся их уста улыбкой,

становятся от этого красивей

и делаются также терпеливей

в страданиях, которые начнутся

с улыбкою, когда они проснутся

и в забытье впадут, чтобы очнуться,

расплакавшись уже в чужой груди.

Для любящих в загадках смерть – лишь средство,

в неведенье так умирают звери,

но и у мертвых могут быть внучата;

созреют их зеленые потери;

во сне и в слепоте любовь – наследство,

и для Тебя утрата – не утрата.

Получишь за предметом Ты предмет.

И как вода из верхней чаши малой

струею ниспадает запоздалой,