Вынырнуть пришлось, как я уже говорил, в апреле, когда после безуспешных попыток добиться отсрочки оплаты, мне вернули в деканате документы. Нужно было идти в миграционку, улаживать формальности. После того, как альма-матер от меня избавилась, мой правовой статус поменялся, и не получив нужные разрешения для проживания, я оказался бы вскоре нарушителем с перспективой депортации. Мне такая перспектива ни разу не улыбалась, и я, естественно, навострил лыжи домой. Ехал на вокзал с сумками, разглядывал цветущую Пушкинскую, любовался фасадами Большой Садовой. И помыслить даже не мог, что покидаю Ростов вовсе не на недельку и не на месячишку. Что пока я шагал сквозь туман вечеринок и романтических похождений, мир необратимо менялся и менял всё, что неосторожно касалось темы Украины.

Облачный силуэт в небе, напоминавший фигуру строгого хмурого мужчины, угрожающе наклонился, как будто всматриваясь в моё безмятежное лицо. Краем сознания уловив какое-то искажение восприятия, я не придал этому значения – меня переполняла влюблённость в прекрасную и пока недоступную девушку, в ростовские купеческие особняки, в потоки свежести, наплывающие с левого берега Дона. Студента сверхъестественным не проймёшь.

***

Ночь отъезда прошла в нервотрёпке. На границе особенно долго досматривали документы и багаж, причём с обеих сторон. Поспать толком так и не удалось – так, забыться ненадолго. Автобус оставил меня на вокзале совсем ранним утром – когда уже сереет, но всякий скажет, что покамест ещё продолжается ночь. Поёживаясь от прохладных порывов, я двинулся пешком домой, и когда почти дошёл, мимо стали проноситься шахтные автобусы, подбирающие первую смену. Мы жили на краю рабочего посёлка, у самого выезда из Новошахтёрска, куда вела длинная как кишка и прилично ушатанная дорога. Двухэтажный дом, покрашенный оранжевой выцветшей краской, утопал в цветущих абрикосах. Я хотел уже нырнуть в него, морально готовясь получать мзды от родителей не по телефону, а лично, но услышал свист и огляделся. Чуть дальше за краем посёлка, на выезде к трассе, метрах в ста, примыкая к посадкам по обе стороны дороги, была навалена какая-то куча хлама, стояли пара машин и бродили несколько человек. С оружием, тип и модель которого мне трудно было рассмотреть. Один из них жестом руки пригласил меня подойти к ним. Первым позывом было юркнуть во двор и скрыться за спасительной дверью, но всмотревшись в подсвеченные ранними лучами силуэты, я узнал в одном из них своего старого друга, Саню Мигулина, который играл в нашей школьной рок-группе на басу. От души отлегло, и я резвым шагом приблизился к ним.

Пятеро. Все нервные. Трое вооружены только хмурыми выражениями лиц, остальные охотничьими карабинами. У самого старшего с виду – на шее бинокль, к которому он поминутно приникал глазами, всматривался вдаль, шевеля при этом губами. Вся картина кустарной баррикады из шин, досок и мешков с песком выглядела как-то гротескно и нелепо, а в поведении мужчин сквозила неуверенность.

– Здорова, Артём! Есть курить? – Мигулин пожал мне руку, приобняв за плечи.

– Не-а, завязал. А шо ты тут делаешь?

– Дежурю на блокпосту.

– О как. Это шо? И зачем?

Саня слегка наклонил голову, щурясь от солнца, и оценивающе смерил меня взглядом:

– Да правосеки обещались нагрянуть. Повоспитывать нас. А мы решили, шо в нашем городе им делать нечего.

– Какие ещё правосеки?

– Ты шо, с луны свалился? Телевизор смотришь? Майдан. Янука скинули. В Харькове, Донецке и Луганске восстание против майданных властей.

Я был немного огорошен. Как-то пропустил, что всё зашло так далеко.

– Да слышал про Янука. И про Крым.

– Ну а шо тогда прикидываешься… Эх, плохо дежурить без курева. А ларёк ещё не скоро откроется.

– Сань, так я не понял, а вы-то, шо тут делаете?

– Это кто такой любопытный тут выискался. Ты шо, за Турчина и Яценюка? Майданутый?

Я был не готов к такому наезду и впал в ступор, не зная, что ответить.

– Митрич, да остынь, он наш, нормальный, друг мой. Не выспался, наверно. Не отдупляет пока. Тём, шо с тобой, бухал вчера?

– Я из России только приехал, – выдавил я. – Иду с вокзала. Вообще не в курсе, шо происходит.

– Из России? – оживился мужик лет пятидесяти, которого звали Митричем. – И шо там у вас говорят? Примут Донбасс в состав?

Я призадумался. Что-то смутно я, конечно, слышал, и про референдумы, и про захват администраций, но всё это как-то текло мимо меня. Однако рядом находилось двое вооружённых людей и, отвечая на их вопросы, нужно учитывать этот фактор. Такие могут спросить за небрежно подобранные слова.

– Я не в курсе, если честно. У нас в универе об этом особо не говорили. Это пенсионерки на лавочках, которые в телевизоре живут, те всё знают. А так-то народ своими делами занят, на новости старается не залипать.

Митрич переглянулся с другим мужиком, худощавым, усатым, в униформе охотника или рыбака. Казалось, что глаза его подведены синим химическим карандашом – такое бывает, когда въедающуюся в поры угольную пыль регулярно не отмывать до конца.

– То есть, всем побоку? – уточнил он.

– Типа того, – признался я, пожав плечами. – Но вы на моё мнение не смотрите, я и насчёт Крыма тоже никогда б не подумал, а оно вон как случилось.

Митрич долго пристально смотрел мне в глаза, изучая, как кажется, моё нутро. Никаких косяков за собой я не видел, поэтому глаза не отвёл и не опустил.

– На то и надежда, – проронил он, наконец, и отвернулся. – Шо как с Крымом получится.

В разговор включился ещё один из группы, до этого молчавший:

– Так у тебя точно нету курить?

Я подтвердил:

– Точно.

– Ладно, иди тогда, куда там ты шёл.

Мигулин кивнул мне:

– Пока, Тёмка.

– Пока.

С облегчением я побрёл к подъезду, пытаясь осмыслить, что вообще происходит в моём родном городе. Но так и не доосмыслил, потому что за порогом мгновенно вспыхнул ожидаемый скандал, к которому я из-за неожиданной встречи на блокпосту оказался вдруг не готов. Моему возвращению не обрадовались – и это ещё мягко сказано. Отец применил в речи такие мощные заповедные фразеологизмы, что мне хотелось или ударить его, или убежать. Я терпел пятнадцать минут, пока мать оставалась дома, но когда она ушла на работу, решил прервать поток бесконечных попрёков единственным доступным способом – покинув дом.