— Пожалуйста, Дима, не надо.

Я перевожу взгляд на кровать. Мать продолжает спать пьяная, даже не шелохнувшись. Ненависть, презрение и отвращение к этой женщине, к этой квартире, к этой жизни и даже к самому себе переполняют меня с головой.

Леся аккуратно тянет меня на выход из комнаты, и я повинуюсь.

— П-пожалуйста, Д-дима, н-не надо больше, — просит, заикаясь от слез.

Не отвечая, переступаю порог Олесиной спальни. Плач девушки становится громче. Видимо, от страха, что я снова начну избивать собутыльника отчима и матери. Я опускаюсь на корточки у тела и прикладываю к шее два пальца. Пульс есть.

Беру мужика под руки и тащу на выход из квартиры. В подъезде я спускаю его по ступенькам на первый этаж и бросаю у входа. Повезло не встретить никого из соседей. Впрочем, в нашем подъезде и так все знают, в какой квартире ежедневно проходят пьяные вакханалии.

— Алло, полиция? — спрашиваю, когда на том конце провода берут трубку.

— Да, здравствуйте.

— В моем подъезде валяется пьяный избитый мужик. Заберите его.

— Диктуйте адрес.

Называю улицу и номер дома, сбрасываю вызов и возвращаюсь в квартиру, закрыв дверь на все замки. Леся продолжает скулить в своей комнате, привалившись головой к шкафу.

Подхожу к ней и молча притягиваю к себе. Куртка на груди тут же становится мокрой от ее слез. Успокаивающе поглаживая девчонку по волосам, хрипло спрашиваю:

— Такое уже бывало раньше?

— Такое, — она делает акцент на этом слове. — Нет, первый раз. Но он все время пытался меня потрогать или попасть в мою комнату под разными предлогами. И не только он. Другие тоже.

Леся продолжает всхлипывать, а я беспомощно опускаю веки.

— Почему ты не говорила мне раньше?

— Потому что тебе нет до меня никакого дела! — обвинительно бросает.

Это правда. Мне нет совершенно никакого дела до дочки отчима. Но сейчас я ощущаю острый укол чувства вины за это.

— О чем еще я не знаю?

Девчонка молчит, продолжая плакать мне в грудь.

— Леся? — тороплю ее. — О чем еще я не знаю?

— Меня обижают в школе, — из ее груди вырывается новая порция рыданий.

— Как обижают?

— Обзывают и бьют. Ты мне все время говоришь, чтобы я от тебя отстала и шла к подругам, а у меня нет подруг! Они обзывают меня нищенкой и голодранкой, смеются надо мной и засовывают жвачки мне в волосы!

— Кто это делает? — напряженно уточняю. — Назови имена.

— Все! Весь мой класс!

Олеся отрывается от меня и отворачивается, растирая по лицу слезы. Я смотрю на ее щупленькое тельце и почему-то чувствую себя очень виноватым. Занимаюсь только собой и своими делами, а что там происходит у Олеси даже не интересуюсь.

Наверное, я и не должен интересоваться. Она ведь мне никто. Но сейчас я понимаю, насколько девочка беззащитна: мать ее давно бросила, а отец беспробудно пьет.

— Может, съездишь к бабушке? — предлагаю.

У отчима есть мать. Одинокая старушка, живущая в ста километрах от Москвы.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что я уже и так много уроков в школе пропустила.

— А почему ты пропускала уроки в школе?

— Потому что боялась туда идти.

Из груди вырывается тяжелый вздох. Мы с Олесей всегда учились в разных школах, поэтому я не мог знать, что у нее там происходит. Я думал, у нее, как и у всех, есть друзья.

Подумав несколько секунд, иду в свою комнату, достаю небольшую сумму денег, которая у меня припрятана на черный день, и возвращаюсь к Олесе.

— Я займусь твоим переводом в мою новую школу, — говорю. — Там тебя обижать не будут.

Олеся вскидывает на меня изумленный взгляд. Ее лицо покраснело и опухло от слез, глаза затекли.

— Только там учатся преимущественно мажоры, — продолжаю. — Нужно соответствовать. Вот тебе деньги, купи себе новую одежду.

Девчонка таращится на деньги так, как будто никогда в жизни их не видела.

— Бери, — тороплю ее.

— Но ты ведь скоро заканчиваешь школу… Тебя не будет, и меня снова начнут обижать…

— Не начнут. А если все-таки кто-то посмеет, скажешь мне, и я разберусь. Бери деньги.

Леся неуверенно, с опаской, протягивает ладонь и забирает купюры.

— Завтра мать протрезвеет, и я заставлю ее забрать твои документы из школы.

— А если меня не примут в твою крутую школу?

— Примут, — уверенно заявляю.

Лариса Аркадьевна не хотела меня принимать, пришлось написать на нее жалобу в департамент образования. После этого приняла, но в первый учебный день разговаривала со мной так, будто она полицейский надзиратель, а я малолетний преступник.