Оборотень обнаружился на самой окраине деревни, в покосившейся, темной от времени лачуге, непонятно, каким чудом до сих пор не рассыпавшейся в труху. В крохотной горнице без окон царил мрак, но в дальнем углу, напрягая глаза, можно было различить человеческую фигуру, нависшую над чем-то, больше похожим на большую груду тряпок.

— Не зажигай огонь, — предупредил Влад, даже не обернувшись — всё его внимание было приковано к этой груде. — Свет его пугает.

То, что изначально показалось мне тряпками, зашевелилось.

— Это и есть наш блаженный? — морща нос от вони, царившей в лачуге, и с трудом сдерживая позыв освободить желудок от остатков пищи, уточнила я. — Теперь понятно, почему тот крестьянин так рьяно пытался отделаться от него.

— Мы бросить его уж точно не сможем, — загадочно ответствовал оборотень и протянул к несчастному руку. — Помоги-ка его отсюда вывести. Силой придётся, добровольно не хочет.

Он не ошибся, блаженный, визжа и рыча, изо всех — неожиданно немалых, — сил упирался ногами в грязный пол, вырывался и пытался царапаться.

— Да идём же, неугомонный, — терпеливо уговаривал его Влад. — В таком амбре даже дракон долго не продержится, а тебе уж куда? Неужто задохнуться решил?

На улице блаженный вдруг обмяк, кулем повалился на землю, свернулся калачиком, обхватив руками колени, и тихо заныл. Тускло блеснул тонкий обруч на шее.

Я выругалась так, что вздрогнул даже извечно спокойный Влад. Передо мной, роняя в пыль слюну из приоткрытого рта, скорчился никто иной, как беловолосый маг.

Бледные, точно замёрзшие руки выглядывали из-под обожжённых, прорванных местами рукавов, некогда белые, а теперь бурые от покрывшей их грязи, волосы, чёрные глаза, угольями выделяющиеся на бескровном лице, сама поза, в точности та же, что он принял тогда, в таверне Швеля, боясь получить под ребро удар тяжёлым солдатским сапогом.

Как он оказался здесь, как сумел не попасться на глаза грокхам? Почему, отчего вдруг лишился разума — на эти вопросы ответа он дать уже не сможет. Как и на те, что я собиралась задать ему раньше. И что теперь делать с ним? Оставить в ближайшей богадельне? Или тащить с собой в надежде на… На что? Я не знала.

Оборотень мага, разумеется, тоже узнал, но, как и всегда, оставался сдержан и деловит. Это я всё время терзалась вопросами и сомнениями, он же предпочитал действовать.

— Давай-ка для начала вымоем его, — решительно сказал он и поморщился. — Разит от него за лигу, того и гляди, грокхи, точно собаки, на запах сбегутся.

— И где мы его мыть будем? — сдерживая слёзы обиды — не люблю, когда их кто-нибудь замечает, — едко поинтересовалась я.

— В бане, где ещё. Вон там видел, у постоялого двора, — подбородком показал он. — Даже дрова есть, только воды натаскать осталось.

— Мы на него полночи потратим.

— Значит, в деревне и заночуем. Зато не в чистом поле, — усмехнулся он и тут же посерьёзнел. — Всё, идём, потом думать станем, как такое могло с ним приключиться.

Завести беловолосого в баню оказалось сложнее, чем вытащить из грязной лачуги, где мы его нашли. Даже драконьему оборотню, несмотря на всю свою силу, пришлось поднапрячься, чтобы дело увенчалось успехом — маг сопротивлялся за троих.

Пока Влад искал ведро и ходил за водой, я растопила сложенную из дикого камня печку. Притихший маг бледным изваянием застыл на скамейке, глядя в одну точку и ни на что не реагируя. Он не противился, когда я принялась стаскивать с него изорванную одежду, и покорно вытерпел весь процесс мытья.

— На человека стал похож, — резюмировал Влад. — Лошадь бы ему поутру найти.

— Пешком пойдёт, — буркнула я, бросив недовольный взгляд на мага — тот, словно ребёнок, с интересом разглядывал догорающую печку, то и дело намереваясь потрогать руками уголья. Умом я понимала — он не виноват в том, что с ним приключилось. И всё равно чувствовала обиду, будто маг нарочно меня обманул.

Вот и что теперь делать с этим блаженным?

Лошадь беловолосому мы всё-таки раздобыли. Нашли в окрестностях следующей деревни. Удивительно, как эта доверчивая животинка не досталась грокхам — к нам она потянулась сразу. Кобылка была под седлом, в притороченных к нему сумках обнаружились невеликие запасы съестного. Куда запропастился прежний всадник, мы постарались не думать — едва ли он просто отлучился ненадолго.

Уж не знаю, всегда ли маг боялся лошадей или страх этот появился уже после того, как он потерял разум, но сопротивлялся он отчаянно. Хорошо ещё, что колдовать не мог — ошейник, одетый на него Плащами ещё в Тамре, так и болтался на тощей шее. Уговорами, хитростью и местами силой всё-таки водрузили его в седло, привязали для надёжности — и двинулись дальше.

В седле он, к моему удивлению, держался уверенно, даже пытался хвататься за повод и понукать кобылку пятками — оставалось лишь диву даваться, куда делся страх, что он выказывал буквально только что. Иной раз, бросая на блаженного настороженные взгляды, я ловила себя на мысли, что он ведёт себя точно разумный. А потом на лицо его выползала глупая улыбка, и я понимала — это просто надежда, бессмысленная и никчёмная. Никто не умеет лечить болезнь разума, даже магики.

До границы с Империей оставалось всего несколько дней пути. Деревни вдоль большака встречались всё чаще, но, в отличие от остального Альтара, большинство было сожжено — похоже, грокхи избавлялись от слабых и непокорных рабов, незатейливейшим образом принося их в жертву вместе с попавшейся на пути деревней. А может, они просто задабривали своих богов перед тяжёлым боем, что, несомненно, разразится на имперской границе, ведь не глупцы же они, чтоб считать, что пройдут через весь Закат так же легко, как по баронствам Альтара, никогда не имевшим хоть сколь-нибудь регулярной и обученной армии.