Но малые ярмарки бывают и по весне. Окрестные рукодельницы и ремесленники привозят в Лисгород все, что за долгую холодную зиму создали: рубахи из беленого полотна, тонкие вязаные чулки, нарядное платье, обувь, расшитые жемчугом коруны и повойники. И еще, конечно, меха. Весной пушного зверя не бьют, волхвы запрещают. Зверь должен потомство вывести и взрастить. Летом тоже охоты нет — шкурки у живности линяют. Лишь поздней холодной осенью выходят охотники на промысел и почти до конца зимы добывают драгоценный мех.

На ярмарку Матвей Всеславович привел молодую жену неспроста: теплолюбивая Лисяна в тереме замерзала. Что будет с ней зимой — и представить страшно. Стало быть, надо справить ей шубу — самую роскошную, богатую, чтобы для нее пошита была, а не с чужого плеча. Все же княгиня она, а не сенная девка.

Смотреть на Листян, с восторгом запускающую тонкие пальцы в меха, было сплошным удовольствием. Юной деве все к лицу — и темная норка, и седой соболь, и белоснежный песец, и рыжая лиса. К лисьему меху тут, конечно, относились настороженно, сами на лис никогда не охотились, но у беров и росомах покупали.

— О деньгах и не думай даже, — строго сказал князь жене. — Самое лучшее выбирай. К чему душа лежит, то и возьмем.

Лисяна просияла. Все же она была молодой и красивой девушкой, любила роскошно одеваться и подарки тоже любила. Выбрала себе белоснежные шкурки для опушки зимнего кафтана, и норку, так похожую на цвет ее волос, и лисицу тоже — не удержалась. Да несколько шкурок выпросила в подарок девкам своим. У них не так уж и много нарядов, а подружки княгинины должны соответствовать своей госпоже.

— А наша лавка где, княже? — спрашивала она мужа, живо оглядываясь по сторонам. — Обещал меня сводить, да все времени не нашел!

Упрек был справедлив: дел у Вольского было немало. Приходили судиться люди, все чаще случались кражи, в основном, продовольствия, да драки безобразные. Люди после долгой зимы вышли на улицы, кто-то вдруг и вспоминал старые обиды. Меняли попорченные за зиму деревянные настилы улиц, ставили наново заборы, латали прохудившиеся крыши — все это делалось за счет княжеской казны, а значит — требовало неустанного присмотра. Ибо человек — существо вороватое. Не уследишь, и половина золота окажется в кармане распорядителя. А еще можно доску негодную закупить или родичу своему приплатить вдвое больше, чем стоит работа. Вот и мотался Матвей Всеславович по Лисгороду целый день, проверяя, контролируя, за руки воров хватая и руки эти самые на площади отсекая потом. Иногда и головы — как купцу Федотову, что зимой на вдове одной зажиточной женился, а потом смертным боем ее на пьяную голову забил.

Окна терема Лисяны выходили прямо на помост, где вершились казни. Это ее очень расстраивало. Так и не могла она привыкнуть к крикам толпы, не могла смотреть на истязания, как на забаву. В дни, когда вершилось правосудие, пряталась она у мужа в кабинете, а тот и не возражал. Во-первых, жена не морка, ей простительно, а во-вторых, беременная. А беременных женщин тревожить совсем нельзя.

А в лавку он и вправду обещал ее сводить не раз и не два. Раз уж вышли в люди — отчего бы и дойти? Вот только…

— Душа моя, погуляй пока сама, — Матвей Всеславович, заметив старого знакомца в конце торговой площади, сунул Лисяне кошель с золотом. — С твоей охраной никто обидеть не посмеет. А я вернусь скоро.

И бодро устремился куда-то прочь.

Лисяна взвесила кошель на ладони с довольной улыбкой, заглянула в него: серебро да золото, отлично просто, и, кивнув Сельве, повернула к оружейному ряду. Раз уж ей разрешили покупать все, что душе угодно, она и купит — подарки своим верным охранницам. Если бы не они, жизнь ее могла сложиться совершенно иначе. Конечно, Сельва не только воин, но и женщина, возможно, она была бы рада и новому разноцветному кушаку, и серебряному браслету, но Лисяне это и в голову не пришло. Ей казалось, что новый кинжал или десяток стрел непременно порадуют десятницу.

Бежала княгиня быстро, сильно опередив свою охрану, и оттого не уберегли они ее от неизбежного столкновения.

Лисяне показалось, что она сама нечаянно задела дородную женщину в высоком повойнике, выдающем в той уроженку Бергорода. Девушка даже извинилась быстро и хотела спешить дальше, но на плечо ей опустилась тяжелая, совсем не женская рука: с чернотой под обломанными ногтями, шрамами и веснушками.

— Куда так мчишься, княгиня? — пророкотал густой голос. — Людям честным на ноги наступаешь, толкаешься. Али возомнила себя кораблем, по водам плывущим, а нас всех рыбицами бесгласными?

Пришлось остановиться и женщину разглядеть внимательнее. Пожалуй, она была даже красивой — величественной, крупной, но красивой. Светлые глаза, длинные черные ресницы, здоровый румянец. Нос длинноват, подбородок тяжелый, брови прямые и очень густые, крупный рот. Будь лицо ее чуть приветливее, а брови не сдвинуты так, что между ними образовалась глубокая сердитая складка — ей можно было бы любоваться.

Ростом морка не уступала Матвей Всеславовичу, и Лисяне пришлось сделать шаг назад, чтобы рассмотреть ее всю, от вершины повойника до носочков щегольских сапожек из алой кожи.