Машины осадные строили заново.

Благодаря людям Листян морам удалось выиграть пару недель, это было хорошо, но мало.

А потом грянул гром. Закричали угуры, заскрипела, казалось, сама земля. Осадные машины выпустили в воздух каменные глыбы. Часть их не долетела до стены, часть нашла свою цель, а некоторые перевалились за городскую стену, калеча воинов и рассекая в щепу деревянные улицы. Лисяна с прочими женщинами наблюдала за этим из окна своего высокого терема. Понимала: счет уже шел не на недели, на дни. Стена крепостная содрогалась, людям пришлось отступить. С башен еще стреляли лучники, готовые к смерти. Угуры тащили к воротам толстый гладкий ствол дерева, окованный металлом — таран. Тащили, закрываясь щитами от стрел, сменяя друг друга, переступая через тела раненых и убитых.

“Бам-м-м” — ударил в ворота таран. Напрасно он рвался внутрь. Ворота были сделаны из очень толстых досок и окованы медью. Пусть хоть седьмицу долбятся день и ночь — не пробьют. Наверное.

Жители Лисгорода, не способные держать оружие, укрылись за внутренними стенами. На галереях стен встала и часть воинов. Князь с сыном были там, в самом пекле — умело руководя обороной.

Стена в восточной части города под ударами камней начала трещать все сильнее, а потом от нее отвалилась верхняя часть. Наблюдательницы в окнах терема горестно ахнули.

А угуры черными муравьями ринулись на стену с крючьями и кольями — словно волна стену захлестнула. Защитники крепости бросились в пролом. Сражались как львы и гибли на глазах жен и детей.

— Отпусти, дочь хана, — взмолилась Сельва. — Место мое там, среди воинов.

— Иди. Да постарайся князя уберечь, — большего Лисяна сейчас сделать не могла.

Убежала десятница, забрав с собой четырех воительниц. Лисяна и сама бы с ними помчалась, да только живот ходуном ходил. Знать, сын ее волновался.

Следующий удар угурской каменной глыбы пришелся точнехонько в эпицентр битвы, разя и калеча и своих, и чужих. Упал с проломленной головой Данила Матвеевич, до последнего закрывавший отца от вражеских мечей, а сам Матвей Всеславович окровавленными ладонями зажимал рану на животе. Сельва появилась как нельзя вовремя: ее степнячки подхватили князя под руки и потащили прочь, под защиту внутренних стен. Княжеское войско было обезглавлено, но не убито.

Лисяна вдруг очнулась. Слышался ли ей дальний рог, или лишь показалось?

Слетела птицей из терема — все равно некому было ей запретить, побежала, задыхаясь, через весь город:

— Открывайте ворота! Выходите! На улицах вас всех раздавят, как жуков!

— Княгиня дело говорит! — крикнула услышавшая ее Сельва. — Открывайте ворота, открывайте!

Звук знакомого рога вдруг расколол шум битвы, и, что совсем уж было неожиданно — от реки вдруг зазвучал ответ. По глади воды плыли узкие, носатые, похожие на морских змеев ладьи с парусами, где были нарисованы морды росомах и рогатых клыкастых оленей. На палубах щетинилось копьями войско.

Удача от угуров отвернулась окончательно.

Лисьи войска радостно взревели, словно воспряв. Сил сразу прибавилось, появилась уверенность в победе.

С юга мчались всадники хана Баяра, ладьи, причаливая, исторгали из своих недр все больше и больше воинов в кольчугах и высоких шлемах.

Лисяне это все уже было неважно. Она раздевала своего супруга, потерявшего уже сознание от боли. Одежда вся его была пропитана кровью.

— Рано к предкам собрался, Матвей Всеславович, — шипела она, изо всех сил вспоминая уроки старого волхва. Кровь останавливать заговорами он ее тоже учил. Вспомнить бы! — Велька, быстро! Мешок с травами тащи! Огонь разведите, воду поставьте кипятиться. Нужна будет игла серебряная и шелковая длинная нить.

— И кувшин вина крепленого, — раздалось из дверей. В горницу влетел лекарь. — Отойди-ка, дочка. Я сам рану осмотрю.

— Погоди, меня волхв учил. Ветка расти, вода теки, земля крепись, а ты, кровь, у князя уймись. Одолень-трава, небес синева, силы мне дари, князю жизнь верни…

И кровь под ее пальцами, действительно, останавливалась. И лицо Матвея Всеславовича даже чуть розовело.

Аасор когда-то учил Лисяну совсем по-другому. Травам, жестам, зельям. У моров сила была в словах. Но раз это помогало, то и ладно.

— Жить будет, — заключил лекарь. — Дочка, вот так палочки подержи, я зашью. Только не смотри. Девка, нить шелковую вдень в иглу и в вине намочи. Вот так, да. Сюда давай. Матвеевна, слышь, Матвеевна! Не вздумай мне тут упасть! Эх! Ты, белянка, княгиню уложи. Немудрено, сомлела она. Да сюда вставай, будешь помогать.

Силы все же Лисяну покинули. Впервые в жизни она и в самом деле упала в глубокий обморок.

— Не получилось, — с сожалением констатировала Сельва, едва уловимо морщась от боли, когда лекарь перевязывал ей пробитое угурской стрелой плечо.