Торговали до ночи, Лисяна сама за прилавок встала. Теперь болело сорванное горло, и даже горячая медовуха с перцем на ночь не спасла. Пришлось заговор даже читать, хоть саму себя Лисяна лечить и не умела.

Приемы княжеские боярыня Вольская не любила еще с тех самых пор, когда на них приходилось быть хозяйкою. Они казались ей напрасной тратой денег и времени, да еще она знала, что никакие важные вопросы там не решаются. На советах княжеских тоже не решаются, туда все приходят для того, чтобы дать уже заранее обговоренный в горницах и порою даже в подклетах ответ. Когда князем был Матвей Всеславович, он держал весь совет в железном кулаке. Против него мог возразить разве что воевода, но тому дозволялось. К нему Вольский и в самом деле прислушивался. Теперь же совет напоминал Лисяне змеиное гнездо, где каждая чешуйчатая тварь искала не пользы для Лисгорода, а собственного богатства. И если большухам Лисяна это прощала: бабы и есть бабы, что с них взять, то на остальных злилась неимоверно.

На прием идти было нужно, такова ее прямая обязанность. Боярыня знала, что там ей будут задавать неприятные вопросы и предлагать подкупы. Матвея, даже немощного и умирающего, боялись и уважали, и голос его в совете многого стоил.

Как же Лисяна от всего этого устала! Пока князь был в силе, она еще верила в справедливость и человеческую честность. Вольский от много свою жену защищал. Но вот уже третий год шел, как все больше и больше дел падали на ее хрупкие плечи. И если с торговлей она не просто справлялась, а преуспевала, то интриги вымотали ее совершенно.

И прием этот ее откровенно пугал. Выбора, впрочем, не было: князь нынешний не чужой ей человек, по кохтским меркам так и вовсе близкий родич. Муж падчерицы. И плевать, что сама падчерица Лисяны едва ли не на десяток лет старше.

— Боярыня, пора бы наряжаться, — напомнила Велеслава своей хозяйке.

Да, Велька и Дарька остались в доме Вольских. Обе хоть и замуж вышли, и деток народили, но хозяйку свою не покинули, прислуживали ей по-прежнему. Да и не служанками были, а скорее уж подружками задушевными да верными помощницами.

— Да, Веля, пора.

Волосы у Лисяны отрасли едва ли не до колен, девки заплели их в две длинные толстые косы. И обрезать бы такую тяжесть, так ведь у моров говорят, что коса – женская краса. И неважно, что замужняя женщина простоволосой может ходить только в собственном доме.

— Красивая ты, Матвеевна, — вздохнула Дарена. — Вот уйдет боярин на тот свет, не будет отбоя от женихов.

— Сдурела? Какие мне женихи? Старая я уже. Три десятка миновало.

Велька с Дареной переглянулись и прыснули дружно. Ага, старая! Волосы черны как ночь, кожа нежна как шелк, а талии тонкой все бабы завидуют!

— Говорят, посол кохтэ — красив очень, — намекнула Велеслава. — Не скучаете по соплеменникам?

Лисяна только глаза закатила. Матвей был еще жив, но его уже почти что похоронили. Она и сама знала, что мужу осталось недолго, но каждому, кто уже делил его наследство, готова была горло перегрызть. Только девкам и прощала, потому что сама давеча плакала, наливки вишневой перебрав, что скоро ей вдовий плат предстоит надеть.

— Что по ним скучать, когда они постоянно глаза мозолят? Вон, Сельва недавно из Бергорода с бумагами приезжала, да и остальные рядом всегда.

Маленькое войско Лисяны давно уже разъехалось. Многие обзавелись семьями, купили дома. Да и то сказать, не нужно боярыне войско. И по обычаям — не положено. Лишь один десяток оставался — и тот охранял Ингвара, которого Матвей учиться давно уж отправил. Сельва вон Ольгу теперь служила, дочек его охраняла. Она единственная из женщин не нашла себе в землях моревских мужа.

— Такие да не такие приехали степняки, — мечтательно вздохнула Дарена. — Посол совсем другой: рыжий, светлоглазый.

Лисяна оцепенела. Губу прикусила, глазами заморгала. Наран? Много ли среди кохтэ дипломатов? А тех, кому Баяр довериться мог?

Наран.

Не замечая, как девки обряжают ее в тонкую сорочку, как натягивают платье, как застегивают на вороте серебряную брошь в виде лисицы, что Матвей давно жене передал, как закрывают надушенные волосы коруной, украшенной жемчугом да камениями, вспоминала.

Матвей Всеславович жену любил. Как уж умел. Строгим был, на ласку скупым, неразговорчивым, но ей от него и не нужна была ласка. Был ей муж другом, этого достаточно. А все остальное оказалось трухою.

Золотом и каменьями Лисяна давно пресытилась, от людского почета устала и хотела спрятаться. Кругом была ложь и притворство. И холод — Лисяна так и не смогла привыкнуть к длинной снежной зиме.

Девки зиму любили: катались с горки на санях, на лыжах могли в лес выйти, а у степнячки на морозе в кровь трескались губы и грубела кожа лица. Хорошо, что зимой торговли меньше, будь ее воля, Лисяна бы и вовсе терем не покидала с того дня, как появлялся первый снег.

А еще она тосковала. Видела, как улыбаются женщины своим мужьям. Как держат их за руки. Как горят глаза Велеславы, когда муж ее, корабел, приезжает из дальних стран. И не подарков она ждет, а его самого. В жизни Лисяны такого не было. Она даже пыталась по глупости влюбиться в Ольга, но ничего из этого не вышло. Теперь с князем беров они стали добрыми друзьями.