Он знал причину этого взрыва, - пришла пора капусту рубить, а денег на покупку её не хватало. Оскорблённый, не помня себя, он выскочил на улицу, долго сидел в чьём-то огороде, стараясь спрятать свою обиду и боль. Потом пошёл в город, там в грязненьком трактире выпил водки и незаметно очутился в "Соборном сквере" - жалком садике около приземистого пятиглавого храма.

Дул ветер, какая-то верёвка касалась колоколов, извлекая из меди тихие вздохи. Вокруг собора, в кольце фонарей, дрожали огни, а над крестами глав неслись серые клочья туч, обнажая холодные синие ямы неба, и казалось, что потоки ветра льются со свистом оттуда, из этих окон, в пустоту.

Порою между тучами являлась испуганная луна, - тучи бросались на неё, как серая толпа нищих на гривенник, кинутый им, и растирали её по небу сырою тяжестью своею в жалкое, тусклое пятно. Ветер качал землю, как злая нянька люльку нелюбимого ребёнка.

Маков сидел на скамье, поддерживая руками охмелевшую голову, и бессвязно думал о злых шутках жизни: чем больше человек хочет хорошего, тем больше ему даётся плохого.

Кто-то сел рядом с ним, он поднял голову, - конечно, это была барышня, и ему показалось, что так и следует: кто же, кроме вора или проститутки, может подойти к человеку, одиноко сидящему ненастною ночью в пустынном месте?

О чём-то говорили, потом долго шли по улицам города, и всю дорогу Павел, охмелев, рассказывал о своей неудачной женитьбе, о том, что в жене он не нашёл родной ему души, пред которой он мог бы развернуть своё сердце.

Барышня сказала:

– Это часто бывает...

– Часто?
– спросил Павел.
– Почему ты знаешь?

– Жалуются часто...

Павел заглянул в лицо ей - ничего особенного, обыкновенное лицо гулящей девушки.

И, вспомнив о жене, он злобно подумал: "На же тебе! Вот и пойду с этой..."

На квартире у неё он снова говорил о жизни, о своих думах, а потом лёг спать и заснул раньше, чем она пришла к нему.

Поутру, сконфуженный, пил с нею чай, стараясь не смотреть в глаза девушки, и, уходя, предложил ей тридцать пять копеек - все деньги, какие были у него.

Но она спокойно отвела руку его в сторону и очень внятно сказала:

– За что же? Не надо.

Ему не понравился её жест, и слова тоже показались неприятными.

– Нет уж, пожалуйста, возьмите!

– Хорошо!
– согласилась она, приняв две серебряные монетки. Но, дёрнув плечами вверх, снова повторила:

– Только - не за что ведь...

"Сейчас пригласит заходить к ней, - подумал Павел, надевая пальто. Скажет, как её зовут, когда бывает дома..."

А она, глядя куда-то в пол, под ноги ему, задумчиво сказала:

– Хорошо очень говорили вы вчера... про нашу сестру, про женщин...

Эти слова, польстив ему, на минуту погасили брезгливое чувство к ней. Виновато усмехаясь, он проговорил:

– Очень рад, коли так... Пьяный я был, - я ведь вообще-то не пью... Прощайте!

Она молча протянула руку.

На улице он подумал:

"Не позвала! Деньги не хотела брать - почему?"

Он не мог вспомнить своих речей, и даже лицо её неясно рисовалось перед ним.

Со смешанным чувством удовольствия и сожаления он, подходя к дому, подумал:

"Встречусь и - не узнаю её..."

Моросил дождь, пальто его намокло и давило плечи, голова болела, одолевало желание лечь спать.

Жена встретила молча, даже не взглянула на него. Он долго сидел в углу, глядя, как она сильными руками месит тесто и как на локтях у неё то появляются, то исчезают соблазнительно красивые ямки. И вся она такая дородная, крепкая.

Чтобы начать разговор, он спросил:

– А где Оля?

– Где! Чай, сегодня у добрых людей праздник, - в церковь с дедушкой ушла...

Павел миролюбиво сказал:

– Вот этого я не понимаю: зачем трёхлетнего ребёнка водить в духоту, по дождю.

И остановился, вспомнив, что он уже не однажды говорил именно эти слова в ответ на такую же фразу жены.

Тесто запищало под её руками ещё громче, и стол заскрипел.

"Сказать ей: вот до чего ты довела меня - видишь? Вот куда ты толкаешь, - сказать?"

Что-то вспыхнуло в нём, он подошёл к ней, положил руку на круглое её плечо.

– Не лезь!
– крикнула она, стряхнув его руку, и покраснела так, что даже шея у неё налилась кровью.
– Поди к чёрту, - а то так и тресну наотмашь!

Выпрямилась и, поправив волосы руками, выпачканными в тесте и муке, стала седая.

В дверь вошёл Валек с Олей на руках, снял очки и, сверкая глазом, возгласил:

– Бог милости прислал...

– Пап-пап!
– закричала девочка.

Павел хотел взять её, но, вспомнив о том, где провёл ночь, угрюмо сгорбившись, пошёл мыть руки.