Целый день жена фыркала, а тесть неутомимо издевался:

– Что же, господин социал-политик, не жуёте пирог? Вы - жуйте, до победы рабочего сословия, когда у всех нищих пироги будут, - весьма ещё далеко!

– Вы бы не дразнили меня!
– неохотно отозвался Павел.
– Ведь ничего не выйдет из этого...

– Так. Верно!
– соглашался Валёк.
– Ничего не выйдет...

А через несколько минут - снова начинал:

– Сапожки ваши починил я - видели?

– Видел.

– Довольны?

– Спасибо.

– Дарья, - посоли спасибо, я его съем, когда жрать нечего будет...

По стёклам окна шаркал дождь, на чердаке метался ветер и стучал чем-то. Над крышею скрипела сосна, где-то бухала неприкрытая калитка, гремела щеколда и пела-плакала вода, стекая в кадку. В комнате было сумрачно, пахло печёным луком, кожей и смолой.

Маков видел, что дочь чувствует настроение: она смотрит на всех боязливо спрашивающими глазами и морщится, собираясь плакать.

"Что ж с ней будет?" - думал он, следя за ребёнком и чувствуя себя виноватым перед ним.

– Иди-ка ты ко мне, девочка!
– позвал он её, простирая руки, но когда Оля побежала к нему, мать, поймав её, крикнула:

– Не смей!

Оля заплакала, ткнувшись личиком в колени ей, но мать, вскочив на ноги, оттолкнула её в угол:

– Иди, ляг, дрыхни! Чтобы не видать мне тебя...

Павел тоже встал. Лицу его было жарко, а по спине пробежал острый холодок.

– Если ты, - сказал он, подвигаясь к жене, - посмеешь ещё когда-нибудь...

Жена подставила ему лицо и шёпотом, полным боли и ненависти, просила:

– Ну - бей! Ну - ударь!

А тесть, схватив колодку, прыгал и орал:

– Вот оно-о! Вот она какая с-солидарнос-сть!

Павел оттолкнул жену и, схватив шапку, бросился вон. Бежал под дождём и с отчаянием думал:

"Не крикни он - я бы её..."

Встречу, обливая ноги ему, неслись ручьи грязной воды и ветер обдавал лицо холодной, колкой пылью осеннего дождя.

И вот он снова у этой девушки - сидит за столом, сбросив на пол мокрый пиджак, и, размахивая одной рукой, а другою потирая горло, торопливо говорит:

– Я - не зверь! Я понимаю - она не виновата...

Девушка озабоченно вертится по комнате, точно кубарь, подгоняемый невидимыми ударами; ставит самовар, ломает лучину о колено, шуршит углями, и всюду за нею развеваются, точно серые крылья, концы платка, накинутого на голые плечи.

– Вот я пришёл к вам, - у меня есть товарищи, а рассказать им об этом - стыдно, хотя и они тоже, наверное, знают такие дни, когда в доме все мучают друг друга, - за что? Скажите - за что?

– Я же не знаю, - услыхал он негромкий ответ.

– Въедается всем эта гнилая жизнь в кости, в сердце, и - однажды вдруг душа заноет, заболит скверною злостью...

Девушка подошла к нему, осторожно пощупала его рубашку и сказала, мигая:

– Мокрый вы, - а у меня ничего и нету... Как же?

– Бросьте!
– попросил он, схватив её за руку.

Тихонько освобождая пальцы, она озабоченно продолжала:

– Простудитесь, захвораете! Рабочему человеку это беда!..

Освободясь - ушла в сени, но тотчас явилась снова, принесла какое-то цветное тряпьё и, грея его над трубою самовара, равнодушно уговаривала гостя.

– Вы - переоденьтесь... это хоть и женское, да сухое...

И, бросив тряпки на стол, снова ушла в сени, а Маков смотрел вслед ей и точно сквозь сон соображал:

"Судьба! Что за глупость - судьба? Просто - куда пойдёшь? А ей - всё равно".

Откуда-то со стороны подползали, извиваясь, едкие укоры, точно их тесть шептал тонкими губами:

"Что - прижало? Товарищи, а? Ты почему, в этот трудный час, к товарищам не прибежал, - ты бы к ним! Ага-а, - стыдно?"

Он крепко приглаживал свои ёжиком остриженные волосы и обиженно усмехался.

– Что же вы?
– деловито спросила хозяйка, заглядывая в дверь.

Мокрое платье прилипало к телу, вызывая неприятный озноб. Павел быстро сорвал его и завернулся в длинные женские одежды.

– Вот и хорошо, - сказала девушка, входя.

– Смешно?
– спросил он.

– Смешно, - согласилась девица, но на лице её не было и тени улыбки.

Павел впервые пристально и бесцеремонно осмотрел её: коренастая, маленькая, со скуластым лицом и узкими, невидными глазами.