— Если они хотят, чтобы кино было убогим, это их дело. Я не хочу быть убогим.

— Поэтому ты о ней так заботишься, — говорит Рита.

Конечно, она просто дразнит его. Она знает его лучше.

— Я хочу бросить играть и зарабатывать на жизнь более честным трудом. — Он берёт восьмёрку и кладёт десятку. — В моём городе продаётся пекарня. Я хочу купить её. Я неплохо пеку.

— Я помню, — говорит она. — Благодаря этому, тебе удавалось вернуться ко мне, когда я швыряла в тебя стульями, убегала, хлопала дверью и говорила, что больше никогда не вернусь. Когда я возвращалась, дома пахло свежим хлебом, который ты пёк. Прекрасный запах.

Она выложила на стол свои карты с победным жестом.

— Джин! — говорит Джуит, глядя на аккуратную комбинацию карт маленького достоинства, вздыхает и наклоняется, чтобы смешать все карты.

Она говорит:

— Но просыпаться каждый день в два ночи и печь хлеб для всего города — это совсем другое дело. Актёры в два ночи только ложатся спать.

Она говорит не про кино. Конечно, она имеет в виду театр.

— Как давно ты играешь, Оливер?

Она знает, но он всё равно отвечает.

— С шести лет, — он тасует карты, — шестилетки так часто ошибаются.

Он подносит колоду ей, она снимает шапку и возвращает ему. Он начинает раздавать.

— Прошло полвека, прежде чем я понял это.

— Оливер, прошу тебя, только без переломных моментов посреди жизни.

Она берёт свои карты.

— Ты что, неудачник?

Она разворачивает карты веером и сортирует их, сверкая красным маникюром.

— Ты прожил жизнь зря?

— Пока ещё не всю, — говорит он. — Пусть даже мне осталось несколько лет, я всё равно хотел бы начать заниматься тем, что мне по душе.

Он рассортировал свои карты.

— Когда я увидел в окне Пфеффера табличку «Продаётся», я понял — вот, что мне всегда было нужно.

Он протягивает руку, чтобы подлить из бутылки себе и ей.

— Настоящая работа, которая приносит удовлетворение. И с которой я смог бы справиться.

— Если бы ты плохо играл, — она берёт одну карту и избавляется от другой, — тебе пришлось бы последние сорок лет быть пекарем, хотел бы ты этого или нет. Если ты плохо играешь, ты не выдерживаешь. Но ты ведь выдержал, дорогой.

— Мне хотелось чего-то другого, получше.

— Хочешь сказать, ты мечтал стать Лоренсом Оливье?

— Я не хотел быть второсортным. — Джуит берёт даму и выкладывает валета. — Тебе это незнакомо, потому что ты хорошо играешь. Не важно, что они не дают тебе роли вообще или дают, но Бог знает что — ты хорошо играешь, ты знаешь об этом и чувствуешь удовлетворение. И ты знаешь, что каждый мало-мальски толковый человек — близок он нашему бизнесу или нет — тоже об этом знает.

— О-ля-ля, сэр, — говорит она, прикуривая новую сигарету от окурка другой. — Дорогой, у меня забавное лицо и забавный голос. Это лотерея. Мне платят. Скучный, конечно, способ для заработка, но всё же лучше, чем работать.

Она берёт одну карту и избавляется от другой. Он говорит:

— Когда ты второсортен и слишком глуп, чтобы это понять — это одно дело. Слишком глуп, слишком эгоистичен и слишком падок на лесть. Но когда ты, наконец, понимаешь, когда видишь всю ужасную правду, тебе становится стыдно показать своё лицо. А если актёру стыдно показать своё лицо, дела его плохи. — Ему везёт с дамой, и он выкладывает десятку. — Моя сестра всегда говорила, что я идиот, но быть идиотом пятьдесят лет — это уже рекорд, знаешь ли.

— Учи текст, дорогой, слушай критиков, смотри, как играют другие. Как говорится, ничего другого актёру не нужно.

Она отпивает немного водки из пластмассового стакана. Сигаретный дым образовал голубой нимб над её рыжей шевелюрой.

— Всё, что тебе нужно — небольшой перерыв. Будь терпеливее. Ты с каждым годом выглядишь всё лучше и лучше. Господи, если это случилось с Чарльзом Бронсоном, то почему не должно случиться с тобой? Никогда не поздно, Оливер. Подожди немного, любовь моя.

— Я подожду, — он берёт ещё одну даму и, с Богом, выкладывает восьмёрку, — пока не накоплю денег на эту пекарню. Вот ровно столько я и подожду.

— Как твоя сестра?

Он удивлённо смотрит на неё. Он уже не помнит, знакомы ли Сьюзан и Рита. Однако, они знакомы. Сьюзан тогда приехала без предупреждения. Её хромая нога, волочась, постукивала по длинной шаткой наружной лестнице дома на пляже, на стенах которого растрескалась краска. Было солнечное воскресное утро. Летом какого — пятьдесят четвёртого, кажется? Должно быть. Тогда ещё Рита и Джуит были друг другу в новинку. Тех знаменитых ссор пока и в помине не было. Восторженно и лениво, они занимались любовью на кровати в комнате на втором этаже. В окнах были некачественные стёкла. Они искажали то, что было видно из окон. Этот момент так ярко ожил у него в памяти со всей остротой и сладостью, что он даже слегка приподнялся в кресле. Ножки кресла застряли в плетёном ковре, и Джуит чуть было не опрокинулся навзничь.