— Что-нибудь случилось? — спрашивает Рита. — Схожу в туалет, — оправдывается Джуит.

Держась за дверную ручку, он оборачивается к Рите и говорит:

— Она умирает. От лейкемии. Врачи не говорят ничего определённого, но она думает, что ей остался год.

— О, Боже, — мрачно говорит Рита.

Побыв в туалете, он моет руки, умывает лицо и вытирается полотенцем. Память вновь застигла его врасплох, как бывало всегда. Они собирались запастись едой и провести день на пляже. Но не хотели выпускать друг друга из постели. Время замерло. Между ними бывали серьёзные и торжественные минуты, но гораздо больше времени они проводили, смеясь и страшно потея. Эти искажающие оконные стёкла действовали как увеличительные и нагревали воздух настолько, что их тела сплошь покрывались потом и даже скользили друг по другу со звуком. Запах пота был невыносимым. Он оделся в голубую хлопчатобумажную майку и босиком пошёл открывать дверь. Он мог бы догадаться, что это Сьюзан, по звуку, с которым поднимались по лестнице, но его мысли были слишком далеки от неё. За дверью, в ослепительном отблеске солнца на жёлтой стене, стояла она, толстая кособокая коротышка. Он так удивился, что даже не задался вопросом, как она их нашла.

— Как у тебя дела? — спросила она.

Он смотрел на неё сквозь сетку от насекомых, которая была натянута снаружи дверного проёма. — Всё хорошо.

Он почувствовал изумление в своём голосе.

— Что-нибудь случилось?

Казалось, он не мог сдвинуться с места, словно прилип к грязному кухонному линолеуму. В квартиру Риты можно было войти только через кухню.

— Как там мама?

— Волнуется, — сказал она. — Не знает, что с тобой происходит. Я бы не приехала вот так, внезапно, но, похоже, у тебя нет телефона.

— Телефон стоит денег, — сказал он, — которых у меня нет.

— Оливер, — сердито сказала она. — Прошло уже три года.

Она имела в виду три года с тех пор, как похоронили отца. В пятьдесят первом. Ноябрь. Дождь. Тогда в тёмном доме на Деодар-стрит лицо матери было бледным и скованным, она скованно говорила и скованно двигалась, стараясь не терять самообладания. Она потеряла его после церемонии в церкви, когда они сидели в чёрном лимузине и ехали вслед за чёрным глянцевым катафалком на кладбище, потеряла его в потоке горьких слёз и упрёков, который пыталась унять Сьюзан. Сьюзан взялась за него чуть позже — когда они стояли под мрачными кронами старых кладбищенских деревьев. С ветвей им на головы падали холодные капли. Гроб опускали в могилу. Сьюзан озлобленно бормотала, вперив глаза в молитвенник — зачем он вообще пришёл на похороны? Почему он так ни разу и не поговорил со своим отцом за десять долгих лет, даже не попытался? Каким надо был» лицемером? — Он был не прав, — промямлил Джуит.

Гроб слегка накренился. Его мрачный остов оловянного цвета с тихим всплеском опустился на дно могилы, в которой уже успела скопиться дождевая вода.

— Он выгнал меня. И обратно не звал.

Услышав «… и в пыль же обратится», Джуит наклонился, поднял пригоршню сырой земли и бросил её на крышку гроба. Он обернулся к ней. Она смотрела на него каменным взглядом, раздувая ноздри.

Счищая глину с пальцев, он ей сказал:

— Я всегда хотел, чтобы он был мной доволен. Мне хотелось этого, как ничего другого. Когда я порвал с ним, это казалось мне концом. Скажи, говорил ли он, что хочет моего возвращения? Хоть когда-нибудь?

— Говорить было незачем. — резко сказала она. — Во всяком случае мне. Оливер, ты когда-нибудь думал о ком-то, кроме себя? Ты вообще можешь себе представить чувства другого человека?

У края могилы стоял мальчик-прислужник с недовольным лицом, который держал черный зонт над священником. Священник закрыл молитвенник и убрал в карман сутаны. Мальчик неуклюже помог сутулому старику надеть макинтош. Поправив четырёхугольную шляпу, священник пожал руки вдове и сиротам, произнёс хриплым голосом традиционные слова в утешение, а затем оживленно засеменил прочь по поросшему травой косогору между рядов покосившихся надгробных камней. Губчатая глина чавкала у него под ногами.

Джуит сказал:

— Я пришёл потому, что сожалею. Я должен был попытаться наладить с ним отношения. Но разве ты не понимаешь — его злило совсем не то, что я сделал, его злило то, какой я но своей сути. Я никак не мог ни повлиять на это, ни изменить того, что его во мне злило. Какой тогда смысл пытаться что-то налаживать?

Сьюзан посмотрела на него с жалостью и презрением, повернулась к матери и стала спускаться вниз, вслед за священником и мальчиком-прислужником, по косой тропинке, туда, где стояли чёрные автомобили. Джуит на мгновение задержался. Он наблюдал, как они удаляются — Сьюзан хромала как обычно, а его мать всё время пошатывалась от того, что каблуки её новых кожаных сапог то и дело проваливались в мокрую землю. Он снова подошёл к краю могилы и посмотрел вниз. На крышке гроба лежали рассыпавшиеся комья земли, которую бросили близкие.

— Я всегда хотел, чтобы ты был доволен мной, — сказал он. — Когда ты был доволен мной, я гордился этим, как ничем иным. Тогда и я был доволен. Тогда и только тогда. Ты не хочешь об этом вспоминать? А я хотел бы, чтобы ты об этом помнил.

Он плакал. Навстречу ему шли рабочие из кладбищенского сарая. В мрачных резиновых сапогах, с лопатами в руках, они шли сюда, чтобы закопать могилу. Должно быть, они привыкли к людям, плачущим над гробами. Какая разница, что они думают. Тем не менее, он поднял лицо к дождю, чтобы они не заметили его слёз.

— Я знаю, сколько прошло времени, — сказал он Сьюзан, стоя в неубранной кухне на втором этаже старого просевшего дома на пляже. — Почему-то у меня создалось впечатление, что я как бы не при чём.

— У тебя нет денег? Что ты хочешь этим сказать? — Она посмотрела на солнце, которое уже вступило в зенит. Она прищурилась от его яркого света. — Я правда могу войти?

— Что? — испуганный и ошеломлённый, он поспешил откинуть дверной крючок.

Он приподнял чёрную сетку.

— Входи, входи. — Он широко открыл дверь. — Извини за беспорядок. Мы редко здесь убираем.