— Сейчас угадаю, — говорит он. — Здесь вы пели с Ричи Коуэном в Клубе Весёлых Ребят. Здесь ты впервые подумал о сексе.

— Я хотел, чтобы ты увидел, — снова говорит Джуит.

Широкие пустотелые цементные ступеньки ведут к открытой двери главного корпуса. В коридоре с высокими, солнечными окнами в стальных рамах пахнет краской. Откуда-то изнутри доносится шипение пульверизаторов. У открытых дверей классной комнаты стоит стремянка. Рядом стоят вёдра с краской. Джуит отрывает дверь в аудиторию. Здесь тоже стоит сильный запах краски. Горят люминесцентные лампы. На стенах нарисованы большие и мрачные фигуры монахов в коричневых рясах и фигуры краснокожих индейцев. Это сцены из жития отца Серры. Прочие стены выкрашены в песочный цвет. Он проходит по наклонному коридору и облокачивается на пыльную сцену.

— Мне нужно было ждать два семестра, — говорит он. — На первом году играть не разрешали. Я просто умирал от желания стоять на сцене, в гриме и в огнях рампы. Просто умирал. Старшеклассники ставили какую-то пьесу о британцах, окружённых в индийском форте или что-то в этом роде. На мальчиках были шотландские юбки, береты и пледы. Я сгорал от зависти. Конечно, если бы открыл рот, меня бы тут же засмеяли. У меня был высокий голос, сопрано. Я об этом никогда не задумывался. Учительница риторики восхищалась моим голосом, а когда следующей осенью голос у меня изменился, она была так огорчена, что даже не хотела со мной разговаривать. Как будто в этом была моя вина.

Билл качает головой и смеётся. Он терпелив. Джуиту не хочется испытывать его терпение, и он увозит его из школы. Они едут к подножью гор. В подножье он проезжает по окраинным улицам. На некоторых всё ещё стоят старые невысокие дома, на некоторых — многоквартирного корпуса.

— По этим улицам я развозил газеты. «Курьер Кордовы». По полтора-два часа, каждое утро. Платили всего несколько долларов в неделю, но тогда эти несколько долларов чего-то стоили. Клиенты у отца были, но не все они могли заплатить. В большинстве своём это были фермеры. У нас всегда были молоко и свежие яйца. Один из них платил мёдом и лимонами. Лето тридцать пятого года. С тех пор я не ем ни лимонов и ни мёда.

— Хочешь сказать, что вы бедствовали?

— Только не тебе, Билл, — говорит Джуит. — Только не тебе.

Билл становится мрачным, и Джуит хочет, чтобы он улыбнулся снова.

— Когда я развозил эти чёртовы газеты, я всегда испытывал страхи. Было темно, и все спали, кроме меня. Я воображал себе оборотней, мумий и Франкенштейна, которые прячутся в тени и только и ждут, чтобы на меня напрыгнуть. Тогда не было столько уличных фонарей, зато было больше деревьев. Иногда я настолько пугался, что не мог сдвинуться с места. Я останавливался на перекрёстке под фонарём и ждал, пока не услышу звон бутылок в молочном фургоне. Я был уверен, что кто-нибудь да услышит меня, если вдруг Дракула укутает меня своим плащом.

Билл не улыбнулся.

— Ты так много говоришь, — замечает он. — О чём ты так беспокоишься?

— Я хочу, чтобы тебе здесь понравилось, — отвечает Джуит. — Я хочу, чтобы эти места стали значить для тебя то же, что и для меня. Дай мне ещё несколько минут, хорошо?

Билл ничего не ответил. Даже лицо его ничего не выразило. Джуит стал возвращаться из этих холмов в сторону Главной улицы. План его не срабатывал. Возможно, он и сработал бы, если бы Джуит бережнее лелеял воспоминания. Но он не лелеет их. И Билл это чувствует. Билл знает его. Джуиту ничего не приходит в голову, кроме как начать говорить в открытую. Он слишком долго откладывал этот день, день, когда наконец скажет всю правду, и уже чувствует себя неловко. Машин на Главной улице мало, и они едут медленно. Он рассказывает Биллу о магазине Грэя, о публичной библиотеке и о «Фиесте».

— Однажды моя мать выиграла набор посуды в Ночь Лотереи. Даже не знаю, как. Мы обычно не отмечали Ночь Лотереи. Мать ничего бы не сказала. Мамин счастливый билет оказался у Сьюзан, и она закричала. Мама только смутилась. Она нуждалась в везении меньше других людей — все знали, что у неё есть работа. Работала она учительницей. Она всё равно не стала бы пользоваться этой дешёвой и безвкусной посудой. Она отдала их в церковь на благотворительную распродажу.

Он указывает на магазин, где продаётся кухонная утварь.

— В тридцать втором году здесь была штаб-квартира предвыборной кампании Рузвельта. Мой отец был её председателем. Я раздавал листовки. Но популярности мне это не принесло. Большинство избирателей были республиканцы, пенсионеры, не богатые, но устроенные. Одна старуха сказала, что моего отца следует посадить в тюрьму за то, что он заставил малолетнего сына заниматься коммунистической пропагандой.

Билл улыбается, но только губами. Взгляд его недоверчив. Джуит паркует машину напротив пекарни Пфеффера. Почему, Билл не спрашивает. Он смотрит на сияющую витрину, жизнерадостную вывеску, буханки и кексы. Он двигает челюстью, массируя языком коренной зуб, но Джуит опасается, что хмурится Билл вовсе не от зубной боли. Сердце Джуита колотится, а со лба градом стекает пот. Солнце вошло в зенит. Он волнуется. Трясущимися руками он выключает зажигание. Он открывает дверь и, с трудом узнавая свой голос, говорит Биллу: — Ну вылезай.

Билл смотрит на часы.

— Твоя сестра будет беспокоиться. Я знаю. Здесь вы работали с Джоем Пфеффером летом перед войной. Мне не обязательно её осматривать.

Джуит выходит из машины.

— И всё же тебе лучше посмотреть.

Он закрывает дверь и ступает на озеро, образованное тенью древесной кроны на тротуаре. Он опускает монету в счётчик. Покорившись, Билл вылезает из машины и пробегает несколько шагов к Джуиту, засунув руки в карманы. Джуит берёт его за руку и поворачивается лицом к пекарне.