Джуит встревожился.

— Что с ним?

— Рак поджелудочной железы. Это не больно.

Священник позаботился и об этом. Неужели, силой молитвы?

— Не больно, — говорит Джуит. — Просто смертельно, да?

— Да.

Губы священника вытягиваются в скорбную линию. Он кивает.

Джуиту не хочется подниматься наверх. И зачем Зигги его сюда вызвал, сердится он. Чёрт возьми, но по телефону его голос звучал отменно. Правда, он не говорил много. Это важно, он будет признателен, если Джуит приедет. Вот и всё. Джуит решил, что это какие-то деловые вопросы и позвонил в контору Морри, чтобы тот съездил вместе с ним. Но Морри в Австралии. Вот так всегда. Это не деловые вопросы. Это прощание, не так ли? Несколько месяцев он пытался морально подготовиться к смерти Сьюзан, но ему этого так и не удалось. И вот теперь это. Зачем? Зигги и он остались друг другу чужими. Со времени подписания контракта в июле они даже не разговаривали. Зигги никогда не отличался сентиментальностью. Постойте-постойте. Не совсем так. В тот день он был сентиментален. Смотрел словно сквозь пелену. Это из-за религии. И страха смерти. Сейчас Джуиту хочется покинуть этот дом так же, как он сделал это в пятьдесят четвёртом. Но он не может. Он поднимается вверх по лестнице вслед за священником.

Зигги лежит в постели, под спину его подложено несколько подушек. На покрывале в беспорядке лежат сценарии и документы. Зигги похож на мумию, сморщенную, высушенную веками, обтянутую жёлто-коричневым пергаментом кожи. Его запавшие глаза блестят, точно у животного, которое оглядывается на погоню. Он улыбается Джуиту, и вставные зубы его кажутся ещё более искусственными и огромными, чем прежде. Рука, которую жмёт Джуит, напоминает клешню.

— Не удивляйся так. Видел бы ты меня, когда я болел. — Он смеётся.

Джуит стоит, безмолвно уставившись на бумаги.

— Видишь? — говорит Зигги. — Я снова работаю.

— Вижу.

Джуит кивает и пытается улыбнуться. Священник подставляет к кровати мексиканский стул, на обивке которого вышита трава. Джуит садится. Ножки стула слишком короткие. Стул скрипит.

— Это прекрасно, — произносит он без тени надежды в голосе.

Зигги постукивает пальцами по газете.

— Актёр в Белом Доме! Не слышал ничего более сумасбродного.

Шутки у постелей больных принимаются благосклонно. Джуит придумывает, как бы пошутить.

— Было бы куда сумасброднее, попади туда агент по рекламе.

Зигги снова смеётся. Зрелище это неприятное. Он упирается в кровать скрюченными клешнями.

— Послушай, — выдыхает он сквозь смех. — Если бы он был моим клиентом, я бы дал ему хорошие деньги, деньги, которые платят звёздам. С такими деньгами ему бы и сиять расхотелось.

Он смеётся, смеётся и снова смеётся.

Из вежливости Джуит усмехается. Но он знает Зигги. Веселье — это только прелюдия.

— Ты плохо себя чувствуешь и ты занят. Я не хочу отнимать у тебя время. Для чего ты хотел меня видеть?

— «Попади туда агент по рекламе»! — снова смеётся Зигги. — Очень неплохо сказано. Восхитительно.

— «С такими деньгами ему бы и сиять расхотелось», — говорит Джуит. — Тоже неплохо сказано.

Он ждёт. С недоверием.

— Ему, президенту, и расхотелось сиять. Куда уж лучше.

Тут он замечает, что его весёлость вышла из-под контроля. Он выпрямляет своё осунувшееся лицо, чтобы не дать развиться очередному приступу смеха. То, что он хочет сказать, но откладывает, должно быть, серьёзно. Джуит не поддерживает его смеха. И Зиги, наконец, отрезвляется. — Я хотел передать тебе текст, — морща лоб, он шелестит бумагами на подносе. — Текст следующего твоего эпизода. — Зачем? — холодеет Джуит. — Тексты выдаёт Тоби Голд.

Зигги находит текст и протягивает его Джуиту. — Я хочу, чтобы ты сперва прочитал его.

И он наблюдает за Джуитом, который принимает из его рук красную папку с таким выражением лица, словно это письмо-бомба.

— Это конец Дяди Юлиуса. Извини.

Джуит уставился на него. Он не знает, что и сказать. Он просматривает страницы текста, но не читает.

— Рейтинг падает, — говорит Зигги. — Много писем с плохими отзывами. Он не нравится зрителям. Но это совсем не та антипатия, которую они питают к Ти Джею. С Ти Джеем всё просто. Они шипят на мерзавца и наслаждаются собой. Но дело в том, что Ти Джею никто не верит. А Дяде Юлиусу верят. Он слишком реален, и в этом нет ничего смешного.

— Меня никто не предупреждал, — говорит Джуит.

— Предупредили меня. Сценаристы, Шумахер. Они пришли ко мне и сказали, что ты выбиваешься из общего русла. Я сказал им, что надо подождать. Зрители всё ещё скучают по старику Джаду. Я сказал, что они привыкнут к тебе. Полюбят тебя. Захотят носить майку с твоим лицом.

Зигги вздыхает, и его голова падает на подушки, а глаза закрываются. Он, словно, умер. Слабым и сонным голосом онпроизносит:

— Но они не хотят. Рейтинг не врёт. А я не могу получать доллары с центами.

На мгновение он открывает глаза и улыбается.

— Ты меня простишь? — словно, умоляет он. — Я пытался.

— Мне нечего прощать. — Джуит поднимается на ноги. — Я и сам чувствовал себя не в своей тарелке. Просто я старался сыграть как можно лучше. Ты предоставил мне возможность, и я тебе благодарен. Это было по-настоящему щедро.

Зигги не слышит. Он спит и посапывает.

— Не беспокойтесь об этом, — говорит Молодой Джо.

В этот послеполуденный час туманно и холодно. Джо сидит на недавно окрашенной, но старой и покосившейся карусели в небольшом парке в квартале от пекарни. Он в куртке с капюшоном. Когда-то Джуит и Джой запускали здесь воздушных змеев. Или сидели рядом на шатких скамейках, наблюдая, как ребятня играет в бейсбол. Он вспоминает биту, перетянутую липкой лентой, размером с малолетнего игрока, и пухлый серый мяч с отслоившейся обшивкой. Джуиту было скучно, а Джою смешно — Джуит редко видел, как Джой смеётся. Это было приятное зрелище, поэтому он сидел рядом и не жаловался.