— Вы правда выглядели так, будто у вас сердечный приступ или инсульт. — Женщина наклоняется к окну поплотнее, пытаясь рассмотреть его в тусклом свете. — Вы действительно Дядя Юлиус? Да. Да, это вы!

Она приятно удивлена.

— О, послушайте. — Она оборачивается и выхватывает из рук мужа одну упаковку и суёт её под нос Джуиту. — Не могли бы вы дать нам автограф? Герб, у тебя есть ручка?

— Всегда с собой, — говорит Герб и оттесняет её от окна, чтобы передать ручку Джуиту, который её беспомощно принимает. — Мы ваши большие поклонники. Ловко вы с этим Ти Джеем, да?

Он взволнованно кивает на упаковку.

— Где-нибудь здесь. Мы вырежем ваш автограф и вставим в рамку. Вот здорово, правда?

— Очень хорошо.

Джуит расписывается на белой полосе, а они выхватывают у него упаковку и ручку и смотрят на его роспись. Лица их делаются унылыми.

— О, послушайте, мистер, м-м-м-, — она снова смотрит на роспись. — Джуит. Послушайте, не могли бы вы ещё написать рядом «Дядя Юлиус»? Чтобы ни у кого не возникало вопросов?

Герб снова протягивает ему упаковку и ручку.

— Мы не из тех примитивов, которые не отличают актёров от персонажей. Вы, конечно, сталкиваетесь с кучей таких. Но, всё же, если вы не против.

— С удовольствием.

— Джуит написал после своей росписи «Дядя Юлиус» и, чтобы не возникло других дополнительных просьб, дописал «из Тимберлендз». Ему хочется написать рядом и своё подлинное имя, но он сдерживается и протягивает упаковку и ручку обратно.

— О, большущее вам спасибо, — восклицает женщина.

Они поспешно удаляются к своей машине, которая стоит в самом конце стоянки.

— Мы так рады, что с вами ничего не случилось, — машет она рукой.

— Спасибо, — кричит ей Джуит и закрывает окно.

В машине остался запах кентуккийских цыплят табака. Он снова смотрит на часы. Осталось восемнадцать минут. Он закуривает сигарету и холодно воскрешает в памяти сцену с женщиной в капюшоне и Гербом. Он тушит сигарету, усмехается и снова откидывается на подголовник. Он снова закрывает глаза. Чья-то рука сжимает его гениталии. Это рука Лэрри? Нет — по лобовому стеклу стекают струйки дождя. Он в машине Унгара, которая стоит на тёмной улице. Это рука Унгара. Ты ждал этого. Я знаю. Джуит качает головой и бормочет: «Я жду Лэрри». Унгар говорит: «Не притворяйся. Ты такой же, как и я». Молодой Джуит в отчаянии лжёт: «Я не такой, как ты. Я не голубой». И выпрыгивает прочь из машины, оказываясь на четвереньках на мокрой траве. Унгар смеётся ему вслед: «Тогда зачем ты ждёшь Лэрри?» Джуит открывает глаза, выпрямляется и медленно вращает головой, чтобы избавить шею от чувства скованности. «Ум, — вспоминает он строчку из какой-то поэмы, — презабавнейшая вещь». — Эй. — Лэрри открывает дверь и заскакивает на сидение рядом с ним. — Даже не думал, что этот час так растянется.

Он смотрит на Джуита.

— Всё в порядке?

— Всё отлично. Я прикорнул. И дал кому-то автограф.

— Как ты можешь быть таким сонным?

Лэрри перехватывает руку Джуита, которая тянется к зажиганию, и кладёт себе между ног. Под тонкой поношенной тканью Джуит ощущает набухший член. — Я как бутылка содовой, которую трясли целый час.

Джуит усмехается и сжимает член мальчика. Не так, как Унгар. Здесь все свои. Он заводит машину и отжимает ручной тормоз.

— Только не кончай прямо здесь, ладно? Ты не хочешь закрыть дверь?

— Господи. — Лэрри смеётся и захлопывает дверь. — Я такой рассеянный.

Джуит разворачивается и выезжает на мерцающий бульвар.

— Послушай, — говорит Лэрри, — я не могу остаться надолго. До твоего дома так далеко. Полчаса туда, полчаса обратно. Давай поедем куда-нибудь поближе.

Джуит увеличивает скорость, и машина проносится по улице.

— В мотель? У меня есть деньги. Я заплачу.

— Ну, будь по-твоему, — говорит Джуит.

Высокое белое здание больницы, что на холме, то самое, где Джуит разыскивал Сьюзан в зале лечебной физкультуры среди калек, снаружи совершенно не изменилось. Внутри на стенах вестибюлей и коридоров висят жизнерадостные разноцветные стенды и пастельные миниатюры. Прежний казённый интерьер, где всё было либо белым, либо коричневым, заменили современные сестринские посты и комнаты ожидания. В альковах и холлах стоят хранящие прохладу комнатные растения. Однако, больничный запах остался прежним.

Никакого права испытывать неприязнь к больнице у него нет. Однако он испытывает её, потому что Сьюзан уже никогда отсюда не выйдет. Именно поэтому её сняли с учёта в Медицинском центре Университета, куда он столько раз отвозил её в начале года, когда зловещая хватка болезни была крепка. Теперь её прикрепили к этой больнице. Ей переливали кровь. Однако, все тромбоциты, которые у неё были, погибли. И новые не появятся. Теперь в Медицинском центре ей уже не могут оказать такой помощи, которую не могли бы оказать в обычной больнице. Кроме того, сама она хочет быть ближе к дому.

Ночь. Он читал ей вслух. Бледная и истощённая, она лежит в постели. Над кроватью висит флакон с жидкостью, по прозрачной резиновой трубочке в её вену сочится здоровье. Но всё напрасно. Она дремлет, пробуждается, дремлет снова, порою мягко посапывая. Однажды, должно быть, сквозь сон, она простонала, что у неё першит в горле, детским, капризным голосом. В горле у неё стало першить ещё до того, как она позвонила на скорую помощь — ни об этой простуде, ни о том, что вернулись слабость, носовые кровотечения и синяки она ни словом ему не обмолвилась. Она не желала принять того, что с нею происходило. Рассказав ему, она заглянула бы правде в глаза. Ему или кому-нибудь другому. Он закрывает книгу, закладывает её пальцем и ждёт, когда она подаст знак, чтобы он продолжал.