В кухне раздался гул ругательств и злого смеха - радостного смеха отомщённых. Девицы, толкая друг друга, бросились в сени навстречу немощному врагу.

Там они увидали, что полицейский и извозчик ведут Ваську под руки, а лицо у Васьки серое, на лбу у него выступил крупными каплями пот и левая нога его волочится за ним.

– Василий Мироныч! Что это?
– вскричала хозяйка. Васька бессильно мотнул головой и хрипло ответил:

– Упал...

– С конки упал...
– объяснил полицейский.
– Упал, и - значит, нога у него под колесо! Хрясть... ну и готово!

Девицы молчали, но глаза у них горели, как угли.

Ваську внесли наверх в его комнату, положили на постель и послали за доктором. Девицы, стоя перед постелью, переглядывались друг с другом, но не говорили ни слова.

– Пошли вон!
– сказал им Васька.

Ни одна из них не тронулась с места.

– А! Радуетесь!..

– Не заплачем...
– ответила Лида, усмехаясь.

– Хозяйка! Гони их прочь... Что они... пришли!

– Боишься?
– спросила Лида, наклоняясь к нему.

– Идите, девки, идите вниз...
– приказывала хозяйка.

Они пошли. Но, уходя, каждая из них зловеще взглядывала на него, - а Лида тихо сказала:

– Мы придём!

Аксинья же, погрозив ему кулаком, закричала:

– У, дьявол! Что - изломался? Так тебе и надо...

Очень изумила девиц её храбрость.

А внизу их охватил восторг злорадства, мстительный восторг, острую сладость которого они не испытывали еще. Беснуясь от радости, они издевались над Васькой, пугая хозяйку своим буйным настроением и немножко заражая её им.

И она тоже рада была видеть Ваську наказанным судьбой; он и ей солон был, обращаясь с нею не как служащий, а скорее как начальник с подчинённой. Но она знала, что без него не удержать ей девиц в повиновении, и проявляла свои чувства к Ваське осторожно.

Приехал доктор, наложил повязки, прописал рецепты и уехал, сказав хозяйке, что лучше бы отправить Ваську в больницу.

– Девицы! Что же, навестим, что ли, больного-то душеньку нашего?! ухарски вскричала Лида.

И все они бросились наверх со смехом и криками.

Васька лежал, закрыв глаза, и, не открывая их, сказал:

– Опять вы пришли...

– Чай, нам жалко тебя, Василь Мироныч...

– Разве мы тебя не любим?

– Вспомни, как ты меня...

Они говорили негромко, но внушительно и, окружив его постель, смотрели в его серое лицо злыми и радостными глазами. Он тоже смотрел на них, и никогда раньше в его глазах не выражалось так много неудовлетворённого, ненасытного голода, - того непонятного голода, который всегда блестел в них.

– Девки... смотрите! Встану я...

– А может, бог даст, не встанешь!..
– перебила его Лида.

Васька плотно сжал губы и замолчал.

– Которая ножка-то болит?
– ласково спросила одна из девиц, наклоняясь к нему, - лицо у ней было бледно и зубы оскалены.
– Эта, что ли?

И, схватив Ваську за больную ногу, она с силой дёрнула её к себе.

Васька щёлкнул зубами и зарычал. Левая рука у него тоже была разбита, он взмахнул правой и, желая ударить девицу, ударил себя по животу.

Взрыв смеха раздался вокруг него.

– Девки!
– ревел он, страшно вращая глазами.
– Берегись!.. Убивать буду!..

Но они прыгали вокруг его кровати и щипали, рвали его за волосы, плевали в лицо ему, дёргали за больную ногу. Их глаза горели, они смеялись, ругались, рычали, как собаки; их издевательства над ним принимали невыразимо гадкий и циничный характер. Они впали в упоение местью, дошли в ней до бешенства. Все в белом, полуодетые, разгорячённые толкотнёй, они были чудовищно страшны.

Васька рычал, размахивая правой рукой; хозяйка, стоя у двери, выла диким голосом:

– Будет! Бросьте... полицию позову! Убьёте вы... батюшки! ба-атюшки!

Но они не слушали её. Он истязал их года, - они возмещали ему минутами и торопились...

Вдруг среди шума и воя этой оргии раздался густой, умоляющий голос:

– Девушки! Будет уж... Девушки, пожалейте... Ведь он тоже... тоже ведь... больно ему! Милые! Христа ради... Милые...

На девиц этот голос подействовал, как струя холодной воды: они испуганно и быстро отошли от Васьки.