— Да, многое, но я не верю в чудеса.

— А я верю. Я просила о чуде тогда, на балконе. И появился ты.

— Может быть, пожарная охрана просто хорошо выполняла работу?

— Может. А еще я уверена, что ты и сегодня хорошо выполнял работу.

— Да, только эта мысль не помогает. Хорошо выполнял или нет, есть конечный результат — я не справился, не спас Дэна. И ничем не могу помочь отцу.

— А твой папа…

— У него рак легких четвертой стадии. Он слишком давно ведет эту войну.

— Но ведь она еще не проиграна.

Дым горько усмехается.

— Я бессилен.

— Ты не прав! — возмущаюсь, что есть сил. — Вот здесь ты не прав, потому что ты можешь быть рядом с ним. Я бы… я бы жизнь отдала, чтобы еще хотя бы день провести с отцом! А ты… ты можешь быть с ним все отведенное время!

— И откуда ты такая взялась?

Долгий пронзительный взгляд серых глаз смущает меня. Хорошо, что в тусклом свете не видно моих пылающих щек. Все его голос виноват — звучит слишком проникновенно. Даже слишком восторженно, Дым не может восторгаться мной.

Пауза затягивается, а меня затягивает водоворот мыслей. Я остро ощущаю, что пора оставить Федю, потому как явно не решу сейчас его проблем. Просто попыталась подбодрить так, как очень нужно было мне в трудную минуту. На этом все. Просто хотела, чтобы Дым знал, что не один, что я рядом. А вот дальше только он сам сумеет вытянуть себя из трясины.

— Я пойду, спокойной ночи, — бормочу, уже поднимаясь, избегаю его изучающий взгляд, который следует за мной.

— Юна, — все-таки ловит меня в дверях хриплый голос, пробирающий до мурашек. Дым смотрит, как умеет — точно в глаза, и грустно улыбается лишь одним уголком губ. — Спасибо.

И это «спасибо» прекраснее всего, что я слышала за очень долгое время.

Юна

Мари Краймбрери — Он тоже любит дым

Я наблюдаю, как Дым с бутербродом в зубах шнурует ботинки. Он опаздывает. Говорит, заболтала его ремонтом и он впервые опаздывает на работу, но я не чувствую вины, а наоборот, улыбаюсь. Мне нравится такой Дым — куда-то спешащий, выбивающийся из графика. Он забавный и совсем не похож на бездушного, до раздражения вежливого робота, которым пытался казаться прошедшие две с половиной недели после…

— Ты не хочешь поговорить? — произношу робко, до этого сотню раз отрепетировав в голове. Балансирую, точно эквилибрист над пропастью, боюсь реакции.

— А чем мы занимались все утро? — Дым в ответ даже бровью не ведет, искусно притворяется. — Парни отчитаются по материалам, докупим на неделе, что останется, а на следующей начнем.

Он кусает хлеб с колбасой два раза и уже целиком съедает скромный завтрак. Накидывает куртку и, привычно подмигнув, коротко прощается со мной.

— Я не об этом, а…

— Давай потом, Арс мне шею свернет. Пока!

Дым выходит из квартиры, а я уже собираюсь вернуться и сложить грязные тарелки в посудомоечную машину, когда вдруг меня дергают за руку, разворачивают на сто восемьдесят градусов и целуют так, что подкашиваются коленки.

Бам! Хлопок двери вдребезги разбивает яркие фантазии. Размечталась! Кажется, я слишком много думаю о Дыме и слишком большое значение придаю каждому жесту и доброму слову. Дура.

С того дня, когда мы сидели на полу в его комнате, многое изменилось: Лиса почти с удовольствием ходит в детский сад, я получила скромную выплату от государства, почти нашла общий язык с Громовой и даже взяла кредит. Не с первого раза и не на самых выгодных условиях, но зато сумела заплатить Дымову за нашу обитель на верхнем этаже и заговорить про ремонт. С того дня, когда мы сидели на полу в его комнате, многое изменилось. Он больше меня не касается. Иногда кажется, что все это мне просто приснилось: кухня, барная, Дым.

Нет, он по-прежнему добр, помогает с Лисой, подвозит и забирает в свободное время с работы, по-прежнему балует нас вкусной едой и вечерними прогулками с Пони, но держится при этом отстраненно, точно сосед. Коим, по сути, и является, но ведь… Снова ругаю себя, потому что сама виновата, сама размечталась непонятно о чем. Фантазерка! То были лишь эмоции и его острое желание забыться, что еще? Повторяю себе несколько раз и постепенно успокаиваюсь — я ведь сама все придумала.

Погрузившись глубоко в мысли, на автомате вымываю посуду руками вместо чуда техники. Просто я, несмотря ни на что, сильно переживаю за Федю. Он чересчур старательно изображает, будто ничего не произошло. Я не верю ему. Он совсем не говорит не только об инциденте на кухне, но и об отце, который все еще лежит в больнице. И ни словом не обмолвился о похоронах, даже когда я спросила.

Прощание с его другом и коллегой Денисом Ковалевым проходило в пожарно-спасательной части номер одиннадцать. Я видела короткий репортаж по телевизору — показали в вечерних новостях. После речи Арсения под прицелом телекамер прозвучали сирены. Пожарные машины сопровождали всеми любимого Дэна в последний путь.

Помню, как места себе не находила той ночью, не знала, чего ждать наутро, когда Федя вернется с дежурства. Всякое готовилась увидеть, но не это — он пришел совершенно спокойный, вел себя, как в любой другой день, шутил даже, что показалось таким диким. Будто и не было трагедии, будто не было разбитой посуды. И это его спокойствие пугало пуще прежнего. Затишье перед бурей всегда страшит.