Шрифт:
– Вот я все думаю и думаю – что это за штука такая? Это «он» – или это «она»? А может, такой у нее возраст, что уже и не разобрать? Иной раз проснусь ночью – не спится. Я и давай циновку свою кукурузную крутить, а сам все время про эту банку думаю – как она тут, в темноте. И про штуковину, которая в жиже плавает. Вроде как устрица, цвет уж больно похож, – а вроде и нет… А другой раз Мо разбужу, тогда мы вместе думаем…
Старик говорил, а его трясущиеся руки будто показывали пантомиму: большие пальцы рисовали в воздухе узоры, а остальные, такие же грубые и с толстыми ногтями, колыхались вверх-вниз, словно опахала. И все следили за их траекторией.
– Вот, лежим мы, думаем… – продолжал он, – а самих дрожь берет. Ночи летом жаркие, аж деревья потеют. Комар и тот не летает от жары. А мы дрожим. Крутимся с боку на бок, а спать не получается…
Старик замолчал, давая понять, что у него все. И что он передает слово еще кому-нибудь, кто хочет поведать о своем удивлении и благоговейном страхе перед необъяснимым.
И тогда Джук Мармер с Ивовой топи, обтерев об коленки потные ладони, осторожно начинает:
– Помню, я еще был сопливым мальчишкой. И у нас была кошка, которая все время приносила котят. Господь свидетель – каждый раз, когда она исхитрялась перепрыгнуть через забор, случался новый помет… – Джук был сама праведность, кротость и добросердечность. – Обычно мы раздавали котят, но тот помет был уже ни в какие рамки – у всех в округе уже жило по одному нашему котенку, а у кого-то и по два. И мамаша моя на заднем крыльце стала налаживать здоровенную банку с водой. Доверху налила – помню, еще стекло на солнце так красиво играло… И говорит: «Джук, придется тебе утопить этих котят!» Помню, я стою, а котята вокруг меня ползают, мяукают… Такие маленькие, слепые, беспомощные… Хорошенькие такие, у них и глазки уже начали открываться. Я на мамашу смотрю и говорю: «Нет-нет, только не я! Давай ты сама!» А мамаша побледнела вся и говорит, что нет, надо, чтоб я сам это сделал, потому что больше некому. И ушла, вроде ей надо помешать подливку и перевернуть курицу. Взял я котенка в руки. Держу его, а он такой теплый весь и мяукает… Убежать хотелось, далеко-далеко – и не возвращаться…
Джук опустил голову, потом снова поднял – глаза у него блестели. За одну секунду он словно сбросил годы и оказался в прошлом, вгляделся в него, навел резкость – и теперь ваял его молотом и резцом слов, и шлифовал языком.
– Я бросил котенка в воду, – сказал он, – котенок закрыл глаза и открыл пасть, он еще пытался дышать… Эти маленькие белые клычки – я прямо вижу их. И розовый язычок, а от него пузырьки наверх поднимаются! До конца своих дней я это не забуду. И как потом тот котенок плавал там, в банке, когда уже было все кончено. Он кружился, как будто в водовороте, только очень медленно. И смотрел на меня так, как будто он не осуждает меня за то, что я сделал. Но он все понимал… – Джук всхлипнул.
Сердца забились быстрей. Все переводили взгляды с Джука на стоящую на полке банку, потом снова на него, и опять на банку… Так зрители на теннисном турнире следят за игрой в ожидании очередного острого момента.
Пауза была недолгой.
Джаду, темнокожий парень с Цаплина болота, словно жонглер, подбросил свои глаза кверху, так что на его смуглом лице сверкнули цвета слоновой кости белки. А потом переплел темные костяшки пальцев и будто раздавил ими горсть кузнечиков.
– Знаете, чего это? Знаете? Это средина Жизни. Точно вам говорю. Это она. Господи, поверь мне, что это она… – Джаду стал раскачиваться, как будто он был одиноким деревом на болоте и вокруг него поднялся невидимый и неведомый никому ветер, при этом его глазные яблоки поплыли куда-то по кругу, окончательно снявшись с якорей. – Та самая, которая оттудова, из Бамбуковой топи. Из которой вся живая тварь выползла… – Его голос словно пронизывал пространство комнаты иглой с черной нитью, и эта игла, добираясь до всех по очереди, цепляла их за мочки ушей и сшивала в один затаивший дыхание узор. – Сначала выпятилась ручка, потом выпятилась ножка, потом вылез язык и рог – и выросло… вот это мелкое, как его… амеба! А из него – лягушка с надутым горлом. А потом – хоп! – Он снова хрустнул костяшками пальцев. – Горстка слизи поднялася вверх на шарнирах из соплей – и стал уже ЧЕЛОВЕК! Венец творенья! Верьте мне. Это мамка наша с Бамбуковой средины. От нее мы все произошли. Десять тысяч лет назад!
– Десять тысяч лет! – повторила за ним старуха Карнация [9] .
– Возраст большой! Вон, глядите. Ничего уже ей не надо, все ей тлен и суета. Плавает себе и плавает, как свиная отбивная в жиру. И глаз у ней не моргает, не горит, вроде как она ничего не видит… Как бы не так, не видит! Все она видит, все ей ведомо, и побольше нашего. Поди, знает, что все мы из нее вышли, в нее же и вернемся!
– А какого цвета у нее глаза?
– Серые.
– Да нет, зеленые!
9
Карнация – многозначное слово (франц. carnation – телесный цвет, от лат. caro – мясо, плоть, тело), которое одновременно означает: 1) совокупность живописных приемов, применяемых при изображении кожи человека, его лица и обнаженных частей тела; 2) редкое французское женское имя, означает «телесный цвет». В английском варианте carnation – гвоздика, цветок. То есть Сarnation – имя (или прозвище), которое одновременно обозначает цветок и содержит корень, который переводится как «плоть» или «мясо». – Прим. пер.
– А волос какой? Русый?
– Черный волос, черный!
– Рыжий!
– Нет, седой!
Потом слово берет Чарли. Говорил он всегда медленно, на ходу подбирая слова. В какие-то вечера повторял то, что уже говорил раньше, в какие-то – нет. Но это было неважно. Летом можно хоть каждый вечер рассказывать одно и то же – и всякий раз оно будет звучать по-разному. Потому что кузнечики по-другому стрекочут. Лягушки по-другому орут. Даже штука в банке – тоже каждый раз разная. И Чарли говорит:
– А может быть, это был какой-нибудь старик или ребенок. Зашел далеко в болото. Заплутал. И пока бродил по всяким гатям, трясинам и оврагам, ночевал в сырости – от холода весь и побелел. Сморщился, кожа задубела. Слабнуть стал, ввиду отсутствия солнца. Был все слабже и слабже, а потом так ослаб, что в какую-нибудь яму провалился и лежал там, в таком, как бы это, в растворе, ну, в котором личинки комара спят, ну, в жидкости… А так если подумать – это же мог и знакомый какой-нибудь человек быть. Может, мы с ним когда-то разговаривали, общались. Всякое ведь бывает…
В темном женском углу зашептались. Там стояла, сверкая черными глазами, какая-то женщина, которой явно было что сказать. Ее звали миссис Тридден.
– Бывает… Да вы хоть знаете, сколько малышни каждый год убегает в болото, – сказала она, – убегают прямо голенькими – и не возвращаются. Я сама там чуть не заблудилась. Я там… я там потеряла своего маленького сыночка Фоли. Вы… Вам НИКОГДА ЭТОГО НЕ ПОНЯТЬ!!
Кажется, все ноздри разом шумно втянули воздух и хватанули еще, пока полностью не вжались. Лицевые мускулы разом выгнули уголки ртов – и они печально поползли вниз. Головы разом повернулись на шеях – длинных и тонких, словно стебли сельдерея. И теперь их глаза жадно считывали весь ее ужас – и всю ее надежду. Миссис Тридден стояла, вытянувшись, словно струна, прижав к стене руки с растопыренными пальцами.