— Что же с ним такого страшного сделали?

— Ему начисто стерли лицо, будто наждаком. Вместо лица — плоская кровавая маска.

Мегана Кэндл вздрогнула.

— Дай сюда газету.

Стараясь не терять из виду дорогу, мистер Эндрю передал пассажирке вечерний выпуск. Та раскрыла его и в свете тусклой лампочки принялась читать.

— Ужас, правда? Что думаете, мадам?

— Думаю, что тебе очень повезло со мной, Гораций. А брать разных незнакомых пассажиров вредно для здоровья.

— Совершенно с вами согласен, мадам.

— А еще я думаю, что следует проверить нашу ловушку.

— Как прикажете, мадам.

Мистер Эндрю с усилием опустил на скрипнувшей ножке зеркало заднего вида, чтобы мадам могла в нем себя увидеть. После этого он постарался сосредоточиться на дороге — то, что собиралась сделать пассажирка, пугало таксиста и вызывало в нем смешанные чувства: порой, когда она подобное вытворяла, ему хотелось попросту выпрыгнуть из машины на ходу.

Мегана Кэндл тем временем поглядела в зеркало. Прищурилась. Зажмурилась. Затем открыла глаза и вовсе прекратила моргать. После чего поправила прическу.

Оценив собственный вид по меньшей мере как идеальный, мадам отвернулась от зеркала и раскрыла сумочку. Оттуда она извлекла крохотный холщовый мешочек, полный черного порошка. Мегане пришлось привстать и даже уцепиться за спинки передних кресел, чтобы дотянуться. Кончиками пальцев старшая сестра Кэндл поспешно измазала все зеркало сажей и села обратно. Совершив несколько коротких и резких пассов руками, она замерла в ожидании.

Зеркало заднего вида начало меняться. В какой-то момент оно будто бы приобрело глубину. По черному стеклу прошли круги, словно по поверхности пруда от брошенного камешка, и в центре зеркала Мегана уловила рыжие проблески, белые и желтые блики. Вскоре поверхность зеркала стала напоминать акварельный рисунок, на который опрокинули стакан воды. Рисунок этот «высыхал» прямо на глазах, и все контуры на нем постепенно обретали четкость.

Зеркало теперь отражало отнюдь не салон таксомотора мистера Эндрю и даже не его пассажирку. В нем шевелила на ветру скрюченными ветвями старая ива с единственным висящим на ней фонарем — это было то самое дерево, по которому таксист сегодня так долго и упорно карабкался. Под деревом чернела человеческая фигура.

— Гораций, останови машину! — взволнованным голосом велела Мегана. Такой тон от нее мистер Эндрю слышал, лишь когда они ловили предыдущего. Мадам была вся как на иголках, утратив свою обычную хладнокровность.

Мистер Эндрю свернул к обочине. Спустя несколько мгновений таксомотор заглох.

— Он явился? — спросил таксист. — Ловушка сработала?

— Ловушка сработала… — прошептала мадам и, замерев от напряжения, стала напоминать набитое соломой чучело. Весьма красивое чучело.

— Кто это, мадам?

Мистер Эндрю не решался взглянуть в зеркало.

— Я не знаю, — призналась Мегана Кэндл. — Мужчина. Немолодой. У него что-то на голове.

— Что?

Мегана прищурилась. Чернота, расширяющая голову незнакомца в зеркале, приобрела немного четкости.

— Фуражка! Он в форменной фуражке!

Мистер Эндрю не удержался и глянул в зеркало. Худшие ожидания подтвердились: ведьма в салоне его таксомотора превратила обычное зеркало заднего вида в колдовской омут. Вот только сейчас то, что таксист увидел в самом зеркале, волновало его намного сильнее любых ведьмовских штучек, поскольку он заметил кое-что, чего не замечала мадам.

— У него синее пальто! — взволнованно воскликнул он. — А еще сумка на ремне!

— Почтальон!

Мегана прищурилась сильнее. Черная безликая фигура под деревом стала окончательно различимой, и ведьма с ее таксистом разобрали, что незнакомец, стоявший под ивой, действительно был в форменном синем пальто и фуражке, а через плечо у него висела кожаная сумка. Фонари на ветвях ближайших деревьев освещали не только его фигуру, но, что важнее, и его лицо…

— Я знаю, кто это, — холодным решительным голосом сказала Мегана Кэндл. — Поймать его будет несложно. Пора загнать в силок еще одну тварь. Заводи машину, Гораций. В почтовое отделение! Нужно успеть, пока оно не закрылось…

…Мистер Питер Мэйби, старый городской почтальон, шел по ярко освещенной улочке Угрей. Он уже был буквально в одном шаге от конца рабочей смены: только что доставил последнюю вечернюю газету, и единственное, что оставалось, — это небольшая бандероль, обернутая коричневой упаковочной бумагой.

Достав из сумки коробку, почтальон посмотрел на адрес, и в тот же миг у него перед глазами все поплыло. Он перестал щуриться, вглядываясь в кривой, тяжело читаемый почерк, перестал ощущать холод, влажное прикосновение тумана и усталость. Ноги перестали болеть, как и извечно ноющая поясница. Даже натертые в башмаках ступни больше не зудели.

Не разбирая дороги и глядя лишь на посылку в руках, почтальон быстро зашагал по тротуару. Он не обращал внимания на редкие приветствия горожан, на гудки машин, на детей, которые играли у него под ногами. Он просто шел, оставляя за спиной квартал за кварталом, сворачивая на некоторых перекрестках, следуя по мостам и не делая различий между тем, спускается он по склону холма или поднимается на его вершину.