Йонатан тогда был на пятом году учебы, и его, как и многих живущих в конце эпохи, преследовали вопросы: что дальше, чем он займется в следующем году, зачем он вообще живет, в чем смысл всей этой жизни, и знает ли Бог, как больно Идо, и что Он делает в связи с этим, если знает, а если не знает, то что за Бог Он тогда, и что это за мир, полный лишь бездонных глубин страдания, бескрайних борозд неудач. Он вновь и вновь добавлял личную просьбу к молитве «Шмоне эсре»[115] в отрывке «Услышь голос наш, Господь» — об исцелении Идо, сына Анат, среди других больных народа Израиля, а во время молитвы «Мишеберах»[116] в отчаянии, смешанном со стыдом, бежал к габаю[117] и умолял, чтобы тот упомянул Идо. И будто вторя мучающим его сомнениям, раввины в ешиве настаивали, чтобы Йонатан остался еще на год, а один из старших преподавателей в ходе яростных дебатов про принципы «ров и кавуа»[118], которые они тогда изучали, намекнул ему, что, если он задержится еще на несколько лет и прекратит слоняться как потерянный с Амосом вокруг озера, велики шансы, что ему достанется должность преподавателя в ешиве даже скорее, чем могло бы показаться.

Сейчас он вспомнил семейный спор о том, как называть болезнь Идо. Анат сказала, что у слова есть сила, поэтому некоторые слова нельзя говорить, например — «рак», это слово ослабляет.

«Такие речи опустошают, а не наполняют», — говорила она задумчиво. Ноа возражала ей: «Избегать слова — это страх, который парализует, а не лечит. (Йонатан был уверен, что все их споры — разновидность борьбы за скудное внимание Эммануэля.) Наоборот, произнося слово, мы его уменьшаем, делаем его рядовым, одним из набора чрезвычайно неважных слов, и даже можно с ним подружиться, касаться его и играть с ним». — Ноа катала по языку запретное слово, провоцируя напряженную, зажатую, серьезную мать, и из-за этого они почти два месяца не разговаривали.

Йонатан старался привести их к компромиссу, не раз пробовал метод праотца Агарона[119] и говорил Анат, что Ноа хочет с ней помириться, а Ноа — что Анат мечтает помириться с ней, но ничего не получилось. Только спустя два месяца Анат позвонила, Ноа ответила, вначале было молчание, но обе были настроены покончить с этим, и к тому же у рака не было другого названия, кроме «рак». Хотя все пытались говорить «что-то» вместо слова «рак»: «Идо чем-то болен», «как там что-то у Идо?», но вскоре стало неприятно произносить и «что-то», и они перешли к сокращенным фразам «то, что у Идо», «как там то, что у Идо?».

А рак продолжал беспрепятственно пожирать его.

Был вечер субботы, вскоре после гавдалы, и хотя в последние годы Эммануэль обязательно пел все строфы гимна «Отделяющий святое от будничного», но в тот вечер, вопреки обыкновению, выпив из бокала виноградный сок, сразу подошел к Анат и прошептал ей, что должен больше времени проводить в оптике, что чувствует, что клиенты недовольны его работой, а это может ему повредить, ведь в наши дни любой клоун открывает оптику на каждом углу, конкуренция очень высока, поэтому, быть может, стоит позволить детям тоже сопровождать Идо, чтобы укрепить связь между ними.

Но Анат бросила: «А как же изучение Торы Йонатаном? — и прошептала: — Ты что, забыл, что его учитель сказал нам в прошлом году, когда мы приехали на шабат для родителей? Забыл его слова: делайте все возможное, чтобы одаренный сын ни на минуту не отвлекался от учебы? Что ему даст вид трубок и приборов, подключенных к Идо в больнице, кроме желания выйти в окно? Послушай меня, это выбьет его из колеи, помешает его учебе. И так период, проведенный в армии, был пустой тратой времени, которое он мог бы посвятить Торе. Йонатану вообще не нужно было призываться», — подытожила она, и Эммануэль ужаснулся вырвавшимся из ее уст пренебрежительным словам.

В итоге семья Лехави в полном составе (кроме Эммануэля, в полседьмого укатившего на автобусе в оптику) выехала утром воскресенья из поселения на белой «тойоте». Анат за рулем, Идо рядом с ней, Мика и Йонатан позади, и с ними Ноа, которая подсела на перекрестке у Гива-Царфатит, беспрерывно ноя, какие пробки были перед блокпостом Азарья, что над Маале-Адумим. Путь был неожиданно свободен, словно кто-то устроил им поездку по частным дорогам, и семейство Лехави торжественно въехало на стоянку больницы «Шаарей цедек».

Первым ко входу прошествовал мальчик, только что отпраздновавший бар мицву — и кто тогда мог подумать о его жуткой болезни? Нежный пушок был уже заметен на его щеках. Рядом с ним шла женщина лет пятидесяти, голова ее была покрыта фиолетовым платком, на плече — черная, битком набитая кожаная сумочка, которую едва удерживал закрытой замок с золотистой пряжкой. Следом шагали двое молодых людей, немного похожих друг на друга, хотя один был широкоплеч, а второй — тонок и бледен. Под мышкой у второго был том из «Учения Ритба»[120] издания института рава Кука. За ними шла молодая женщина в шароварах и тунике, крепко и нервно вцепившаяся в мобильный телефон.

«Как дела в Маале-Адумим?» — обратился Йонатан к Ноа, шедшей сзади, но та была погружена в себя и сказала лишь: «Йонатан, я не могу говорить, — и тихо добавила, глазами показывая на Идо: — Честное слово, плакать хочется».

Анат же, услышавшая «плакать», резко обернулась, приложила палец к губам и процедила: «Ноа, помолчи».

На входе в больницу охранник с сильным русским акцентом спросил Йонатана, водя по нему металлодетектором: «Есть оружие?» — и Йонатан отрицательно покачал головой.